Тот, кто ловит мотыльков

Ей требовалось все больше и больше; она снова и снова обращалась к сыну за помощью, и наконец тот отказал. Тогда она его застрелила. Сергей помнил эту женщину: большую, плохо одетую, с мясистым, ничего не выражающим лицом. Она тяжело и медленно ступала по дорожке от подъезда к машине. На краю тротуара она оступилась. Бабкин подхватил ее и услышал: «Спасибо».

– Это была ошибка, – раздельно сказал Илюшин, и Сергей, вынырнув из воспоминаний, повернулся к нему.

– Ты о чем?

Макар усмехнулся.

– Убийце нужно было сидеть тихо. Он занервничал, сфабриковал сообщение из того, что было у него под рукой. Экспертиза докажет подделку, а мы с тобой знаем это уже сейчас. Эта ошибка приведет к его разоблачению.

«А ведь он прав, – подумал Сергей. – Любое действие оставляет за собой информационный хвост. Чтобы записать и прислать Жанне сообщение, нужно было купить с рук телефон, переправить его в Лазаревское или самому приехать туда, состряпать фальшивку, позвонить, выкинуть мобильник… А главное, все это впустую. Прошло всего несколько часов, а мы знаем больше, чем утром. Например, почти со стопроцентной вероятностью знаем, что Баренцева мертва. Иначе зачем так заметать следы?».

Он поднялся.

– Позвоню Татарову, огорчу его. Родным будем что-нибудь говорить?

– Нет. До результатов экспертизы считаем, что это все наши предположения. Пока мы не располагаем фактами, нам нечего предъявить семье.

Бабкин согласно кивнул.

В комнате на полу был разложен рисунок Макара: антропоморфные мотыльки вились вокруг уродливой рыбы, их личики несли печать страха, гнева, злости… «Кесарю – кесарево, Илюшину – илюшиново», – сказал себе Сергей, с трудом отводя взгляд от изображения. Оно притягивало. Давало ложную надежду, что если вглядеться в танец этих уродливых человекоподобных существ, если совершить некое внутреннее усилие, вдруг откроется истина: в глубине, за карандашными линиями встанут узнаваемые фигуры и расскажут свою правдивую историю. Он вспомнил название: стереокартинки. Когда-то его раз за разом завораживала эта метаморфоза: из набора черточек и цветных пятен формировалось трехмерное изображение – пугающе объемное, близкое и такое достоверное, словно сама бумага, на которой оно было напечатано, обрела рельеф. Надо только правильно всмотреться. Сначала расслабить взгляд, приблизить лист к лицу, а затем медленно отводить, не фокусируясь на нем…

Но с картиной Илюшина это не сработает. Каждому свое. Он, Сергей Бабкин, лишен способности, отсыпанной Илюшину сполна, – способности улавливать и выстраивать закономерности из месива данных. Ах да, чуть не забыл: ключевое слово – «верные». Верные закономерности.

«Как называется эта способность? Черт, ведь помнил! Апофигения, что ли».

– Точно! – вслух сказал он.