В Коктебеле никто не торопится

Только что пережитое безумство не отпускало, услужливо вытаскивая из памяти самые острые и сладкие моменты накрывшей ее страсти. Так папа в детстве подсовывал ей в тарелку лучшие куски арбуза, вырезанные из самой сердцевины, лопающейся от сахарной сладости. Забывать об этом не хотелось, да и вряд ли получилось бы. Откуда-то из сердца в ней вырастало понимание, что сегодняшнюю ночь, проведенную под белым парусом Дома писателей она не сможет забыть никогда.

В комнате было совсем темно из-за плотно закрытых штор. Лицо Никиты терялось во тьме комнаты, его очертания размывались на белой подушке, и Полина вдруг испугалась, что не успеет запомнить его черты. Это казалось сейчас отчего-то крайне важным.

Вскочив с кровати, она на цыпочках обежала кровать, отдернула тяжелую штору, впуская в комнату свет фонаря, и приоткрыла балконную дверь, жадно вдыхая свежий ночной воздух. С улицы доносилось пение цикад, и это было такой же неотъемлемой приметой российского юга, как и стойкий кипарисный аромат, не встречаемый нигде, кроме Крыма. Это был запах детства, основательно забытый за годы знакомства с Турцией и Египтом, а также за время, проведенное вообще без отпуска.

На улице было совсем тихо. Полина отчего-то была уверена, что никто не следит за ней из кустов. Преследовавший ее бандит, решивший, что она здесь живет, или убедившийся в том, что она останется здесь ночевать, давно уже ушел. Отель спал, и белые шифоновые занавески колыхались в балконных дверях в такт его мерному дыханию. Или это был ветер…

Оглянувшись на Никиту, сон которого не встревожили ее легкие шаги, она вышла на балкон. Плиточное покрытие приятно холодило подошвы. Ветер обдувал ее разгоряченное чувствами лицо, будто покрывал его невесомыми поцелуями. Она невольно вспомнила недавно пережитые, совсем иные поцелуи – земные, горячие, страстные, почти грубые, провела кончиком языка по чуть вспухшим губам и снова почувствовала огонек желания, разгорающийся в животе. Так бывает, когда не до конца потухший костер с еще тлеющими угольками вдруг наполняется новой отвагой, разбуженный силой ветра.

– Да ты нимфоманка, матушка, – пробормотала она. Босые ноги начали замерзать, поэтому она вернулась в комнату, не закрывая балконной двери и не задергивая плотной шторы, залезла в постель, немного замешкалась, перед тем как натянуть на себя край большого тяжелого двуспального одеяла, половиной которого был накрыт Никита, решительно юркнула к нему под бок и замерла, прислушиваясь к собственным ощущениям.

Никита был большой и теплый. Даже во сне от него исходила так подкупившая ее надежность. Посмотрев на его расслабленное лицо, Полина вдруг поняла, что сможет заниматься с ним любовью всегда, когда ей этого захочется.