Черный тополь

Руки погреть можно, хе-хе. Кажинная пасека чистая деньга. Что твой прииск.

– Богатство-то экое! – всплеснула ладошками Меланья Романовна. – Кабы в одни руки!

– В мои бы, – вырвалось у Фили.

– Мать пресвятая богородица, жили бы как, а?

– Ну, ну! Я так, шутейно, а ты всурьез принимаешь. К чему нам такое богатство? Маята одна.

– Куда же тебя, коль Павлуху поставите председателем?

Полнокровное лицо Фили расплылось в самодовольной улыбке до ушей.

– Без меня у всех кумовьев Лалетиных – дырка будет, которую они никак не закроют. На том же месте остаюсь. Завхозовать. Ну, пропесочат на собрании. Покаюсь, должно. А там! – Филя махнул рукою.

Меланья Романовна стала собирать ужин.

– Только ты смотри! Про наш разговор – ни гу-гу!

– Што ты! В меня, как в яму, сложил. Што положил, то и будет лежать на месте.

И это было так – как в яму.

После ужина, перед тем как уйти в правление колхоза, Филя попросил у старухи ключи и заглянул в огромный, окованный железными полосами сундук, куда можно было бы ссыпать кулей пять пшеницы.

Деньги лежали на своем месте. И тридцатки, и десятки, и пятидесятки хрустящие, помятые, а все денежки – не водица!

Если бы знал Филя в этот час, что именно эти драгоценные денежки вдруг лопнут, как мыльные пузыри!..

IX

На исходе года Филя укатил в город на новогоднюю ярмарку с колхозными поросятами.

На трех подводах везли штук двести визгливых, не в меру прожорливых глоток, только бы с рук сбыть. Дорога дальняя – за сто километров. А тут еще мороз приударил.

Филя натянул на шубу собачью доху, на руки – двойные лохмашки, завалился между клетками с поросятами и сопит себе в воротник. Две колхозницы-свинарки Манька Завалишина, курносая, полнощекая, и Гланька Требникова, конопатая даже зимой, одетые в шубенки – веретеном тряхни, бежали вслед за санями вперегонки – только бы не замерзнуть.

– Жмон-то, жмон-то, сидит себе, и хоть бы хны!

– Ему-то что? – еле шевелила замерзшими губами Манька Завалишина. – На нем жиру, поди, как на упитанном борове. Истый пороз!

– Поросята бы не примерзли.

– Пусть мерзнут, лешии, – пыхтела Манька. – Я сама, то и гляди, льдышкой стану.

– Амыл-то как дымится! Свету белого не видно. Ты давно была в городе?

– Впервой еду. Да что мне город-то? Кабы с деньгами ехать, а так что! Гляди, да не покупай. Маята одна.

– Я там слетаю на барахолку. – Платок хочу купить, как у цыганок – поцветастее, – мечтала Гланька.

– Тебе идет цветастый: к лицу. Чернявая.

– И, чернявая! Кабы глаза, как у той Головешихи, а то что: волосы черные, а глаза – простокваша. Терпеть себя не могу из-за глаз.

Филимон Прокопьевич тем временем ударился в богословие:"

"«А бог, он все ж таки существует, как там ни крути.