Топ-модель 2. Я хочу развод

Это раньше я бежал сам разбираться и право на свою жизнь доказывал. Сейчас недоброжелателей столько, что и время тратить незачем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Меня колотит. Трясет. Пальцы замерзшие в кулаки сжимаю.

Голову снова и снова обносит тупой, упоротой яростью. Я, блядь, хочу закопать его.

Какого хера он вообще на нее смотрел?! Какого. Блядь. Хера. Он трогает мысленно мою невесомую девочку. От себя защитить ее не могу, может поэтому так яро хочу мстить другим?

Смотрю на борзого цыгана и машинально планирую, каким образом можно дать ему по роже незаметно для избирателей.

Он не сказал ничего такого, чего бы я не знал. Конечно, на нее дрочат, она слишком соблазнительна. Ее представляют, фантазируют, за счет этой невинной девочки тешат свое эго. Я умом это понимаю и понимаю зачем. Но как с этим жить, засыпать и просыпаться — не имею понятия. Решить этот вопрос вне моей власти, моих возможностей и компетенции.

Когда мы сошлись, Аня была совсем юной. Да, манкая, броская девка с самыми длинными ногами, что я видел, и пронзительным, душу переворачивающим взглядом, но даже просто хотеть такую — забить личный котел в аду. Нельзя. Малышка же.

Таких беречь, растить и баловать нужно. По-братски, по-отечески.

Абсолютно все родные и знакомые горели в стыде: Ману затащил в кровать школьницу. Вчерашнего ребенка. Разочарование в глазах отца — она младше Эли — как контрольный в голову.

Его всю жизнь моей судьбой пугали. Цыганская кровь, у посла сын родился черный — что из него вырастет? Будет ли воровать? Мою сумку в общаге перетряхивали, если что-то терялось. На меня всегда думали. Дед и бабка по линии отца так и не признали ни меня, ни Элю. После того как я впервые остался у них с ночевкой лет в восемь, они позвонили и заявили, что деньги пропали. Разборка длилась неделю, деньги нашлись в другом ящике комода, но к родителям отца мама меня больше не отпустила.

Он после новости о свадьбе так и не начал со мной разговаривать, впервые за год заступился позавчера перед матерью. Аж дух захватило, словно мне не тридцать два, а снова восемь, и отец говорит, что верит: я не брал деньги, не подставлял, не обманывал. И что никто не зайдет в мою комнату и не будет трясти вещи, пока я живу у него дома. Даже его родители.

Он всегда мне верил, до истории с Аней. Гром среди ясного неба.

Сын Стаса Одинцова так поступить не мог. Не мог украсть невинную девочку, затащить в каюту и выебать, будучи бухим, на мальчишнике. А раз сделал, значит, он… что? Конечно, легенде о музее отец не поверил ни на секунду: он после инсульта, а не после психушки.

Котла я не дождался — уже полыхал, когда в больнице врач угрожала полицией.