Тоннель

И еще, по возможности, не шуметь. То есть чтобы ни звука. Совсем.

Эта странная просьба возражений не вызвала потому лишь, что и вид у очкастого инженера был странный, и голос. Таким голосом говорят, как правило, в крайних случаях, в самых крайних, — и спустя три-четыре минуты в коридоре и правда не осталось почти никого. Когда снова стало темно и тихо, женщина из Тойоты посмотрела в ту сторону, где стоял ее муж, хоть его и не видела. И хотела спросить — Митя, что, — или просто обнять его наконец. Ничего не спрашивать, просто обнять. Но глаза ее, только заново привыкавшие к темноте, разглядели вдруг светлую полосу. Вертикальную, тонкую, рыжую щель. И еще одну — поперек, возле самого пола.

— Твою ж мать, — сказал владелец УАЗа Патриот, который тоже никуда, оказалось, не выходил.

— И еще раз, друзья, прошу вас: спокойно, — сказал профессор. — Никакого больше насилия. У нас численное преимущество... Кстати, — он обернулся к чиновнице. — Им не покажется странным, что в группе одни мужчины?

— Не покажется, — ответила та. Улыбка у нее сделалась неприятная.

— Да по рогам надавать им, и всё, — предложил в свою очередь клетчатый владелец Ситроена. — Цацкаться еще.

— Никакого. Насилия, — строго напомнил профессор. — Хватит.

Он держался бодрее и вообще как будто скинул лет десять. Шел вприпрыжку, почти не хромал даже, как если бы свалилась у горбоносого профессора с плеч какая-то тяжесть. И говорил вроде правильные вещи — что достаточно уже было смертей и что вот сейчас, друзья мои, вот сейчас у нас с вами есть шанс наконец прекратить это все и поправить, — но лейтенанту слушать его не хотелось. А еще он не знал, куда девать руки, как-то надо было их держать отдельно от тела и в карманы засунуть тоже было нельзя. Думать об этом лейтенант себе запретил и вообще старался, чтобы мыслей в голове у него не было никаких, совсем, но от профессорских разговоров его мутило, и с каждым шагом сильнее.

Так что, когда впереди показался Майбах и чиновница сказала — вот здесь встаньте, там камера, — лейтенант опять не подумал ничего и становиться тоже никуда не стал. Он просто пошел дальше и, когда его окликнули, не обернулся.

Насчет того, что доктор ни разу не доктор, а просто какой-то левый мужик, майор догадался быстро. Уж больно он был малахольный: топтался в сторонке, к пациенту не подходил, потел и боялся сильнее, чем надо. К тому же майор припомнил (увы, с опозданием), что настоящего доктора мельком видел однажды возле белого Ниссана Кашкай, хоть и тот на майора особого впечатления не произвел. Но шефу он об этом рассказывать до поры не стал. Во-первых, рассказывать уже было поздно и точно себе дороже. А во-вторых, справлялись пока и без доктора.