Тоннель

Очень стало вдруг шумно: захлопали дверцы, по проходу к желтой машине сбегались люди, между ними мелькнула легкая рыжая тень и раздался собачий лай — истерический, жалобный.

— Чарлик, фу, Чарлик, быстро ко мне! — визжал женский голос. — Коля, господи, Чар-лик!

И от этого визга у чиновницы заложило правое ухо. Звуки снова были глухие, далекие, словно сверху ее накрыли стеклянной банкой. И она смотрела из своей банки, как толстый водитель Ситроена тянет на себя дробовик, на плече у него висит женщина, рядом прыгает пёс — какой-то охотничий, длинноухий, — и никак не могла понять, где ствол, с какой стороны, и важно ли это.

Тут ее как будто толкнуло что-то — сильно, небольно, как если бы просто тряхнули банку, верх и низ поменялись местами, и она увидела крупные зерна асфальта, кусок покрышки и чей-то ботинок. Ничего интересного, дальше можно было и не смотреть, но ботинок дергался и отвлекал, и летели от ботинка песок и мелкие камешки. Я упала, была короткая мысль, такая же неинтересная, но ботинок дергался, и чиновница все-таки пригляделась — просто так, безо всякого любопытства. Человек с разбитым лицом, оказалось, тоже упал — он лежал на спине возле Ситроена, хрипел и скреб по асфальту ногами, как если бы даже так, лежа, еще сердился. А за шею сзади держал его кто-то смутно знакомый, светловолосый, согнув руку в локте, и рука была вся исцарапанная, раньше царапин, кажется, не было. Сердитый худой человек умирал, ногтями за руку цеплялся слабо, и глаза у него закатились. А потом просто умер и сердиться наконец перестал.

Вот теперь уже точно смотреть было не на что, можно было не делать совсем ничего. Ни-че-го, повторила она про себя и хотела лечь поудобнее, потому что очень устала, как ни разу еще в жизни. Очень, очень устала. Пол немного раскачивался под ней, словно полка в спальном вагоне, да, в вагоне, в ночном питерском поезде, где стучат колесные пары, подушки хрустят от крахмала, а снаружи прохлада и свежесть, мокрый лес и луна.

Но и тут ей не дали покоя. Кто-то тряс ее за плечо, дергал за руку, кто-то даже поднял ей голову и брызгал в лицо водой, и прохладный поезд исчез, а луна оказалась голубым фонарем. Ее собственным, который она же и уронила. Даже слух к ней опять возвращался, так не вовремя.

— Что с ней, в обморок, что ли, упала?

— Отойдите!.. Воды еще принесите кто-нибудь!

— Да какой обморок, посмотрите на нее, господи...

— Дорогая, вы ранены? Можете сесть?

И она послушалась вдруг и села — против воли, потому что была так приучена, и кожа опять у нее горела, а в теле болела каждая мышца.

— Я...