Тоннель

Галок было немного, и сделаны они были наспех в самом начале, а новые девочка так и не проставила, но много и не требовалось. Теплотехник Красовский в идиотской брезентовой кепке выступил уже вперед с неуверенной идиотской улыбкой, и где-то в дальних рядах затолкался невидимый Овсянников или Жук и забормотал «разрешите, пожалуйста, извините, можно пройти», и чиновница из Майбаха обещала себе: четверть часа. Максимум, и ни минутой больше, даже если тридцать последних фамилий придется назвать наугад.

— Куда? Не пущу! — кричала пожилая бухгалтер и отпихивала теплотехника Красовского грудью, чтоб вернуть его на место в переднем ряду. — Никого не пускайте, держите там!

Но передний ряд растерялся и шустрого теплотехника не ловил. И когда в толпе объявилась химик-эколог Штайнер в черном измятом платье, ее пропустили тоже.

— У меня дочь! Я с дочерью! Вот, моя дочь! — повторяла красивая химик-эколог и толкала перед собой полноватую девушку лет двадцати, в которой чиновница из Майбаха узнала бы вторую свою регулировщицу, если б на секунду перестала читать. Но секунды все были на счету, и читать она не перестала.

— Вартанян Левон Самвелович! Тимохина Ксения Самуиловна! Кириленко Егор Тарасович!

— И не стыдно же, сволочь! — кричали кому-то.

— Вместо каждого — три ребенка!

— Я Тимохина! Вот паспорт, Тимохина, посмотрите!

— Так нельзя же, дорогие мои, подождите...

— …Моя дочь! Я с дочерью!

— Наззад! Все на шаг отошли!

Строчки снова запрыгали, галки кончились. В задних рядах, похоже, начиналась драка, передний совсем развалился. Теплотехник и лысый товаровед одинаково пахли носками и потом, сироп и хлорка тоже перемешались — с ружейной смазкой, чернилами и луком, но сильнее и громче всего звучала фасоль, жирная фасоль в томате и сырое мясо, и никакого шага было уже недостаточно. Фасоль проникла везде, залезла к ней в уши и в рот, текла по спине, пропитала страницы блокнота.

— Коляда! Шемякин! Алиева!

Наверное, нужно было отдать какой-то приказ, чтоб все замолчали и отошли. Прекратить безобразный бардак, вернуть контроль. На этот случай тоже был, разумеется, план, как и на все остальное. Четкий, согласованный протокол, и если бы не мигрень, которая походила уже на инсульт, она вспомнила бы какой. Но пенопласт скрипел, визжал и рвался у нее в голове, и на одну или две коротких минуты, даже не на две — всего на одну она забыла о протоколе, и о приказе, и кому его следует отдавать. Зависла и перестала думать, а помнила только про ненавистный блокнот, который зачем-то надо было долистать до конца.

И в эту-то самую минуту слабости, в этот самый трудный из всех, откровенно неудачный момент она и услышала голос, который нужен был меньше всего.