Тоннель

Кот не мяукал, не царапал сетку и, кажется, даже не шевелился, причем давно. Переноска стояла у стены возле коробки с лекарствами, и с того места, где сидел доктор, виден был край полосатого матрасика и белый кончик хвоста, но подойти и проверить было нельзя. Невозможно из-за мальчика за решеткой. Объяснить этого доктор не мог, но они почему-то теперь были связаны — мальчик и кот; или даже не так — они были связаны все трое, и связывал их как раз он, доктор. И раз уж он не мог помочь одному, то не имел права встать и проверить другого, чтобы не нарушить какое-то важное равновесие. Причем именно потому, что старый кастрированный кот значил для него гораздо больше. И может, по этой самой причине чужой неприятный мальчик и должен был вот-вот умереть.

К тому же, пока он не заглянул в переноску, лежавший в ней кот оставался живым, и можно было надеяться, что он просто смирился, отвернулся и спит. Сам он, доктор, такого подарка, конечно, не заслужил, но у кота была собственная невинная карма, и вмешаться сейчас в ее работу значило навредить ему, приманить к нему смерть. Так что доктор просто сидел на грязном асфальте, не двигаясь, ровно посередине между умирающим водителем Фольксвагена и запертым в переноске котом, задыхался от жары и смрада и ждал.

А мальчик продолжал дышать. Неглубоко, едва слышно и так редко, словно кислород был больше ему не нужен, и слабые нерегулярные вдохи были следствием обычной инерции, механической мышечной памяти. Всё в его перемотанном бинтами теле замедлилось и готовилось к остановке — легкие, сердце, течение крови по венам. Уже отключились почки и печень, замер кишечник, кожа остыла и начинала терять цвет. Тело больше не думало, не двигалось, не испытывало боли, у него осталась всего одна, последняя задача, которая близка была к завершению, и одуревший от усталости маленький стоматолог понимал, что занял сейчас не свое место и не имеет права при этом присутствовать. И ненавидел себя. За то, что чувствует свою затекшую ногу, мучается от запаха, помнит про кота и про беззащитную новенькую машину и гадает, как долго это еще продлится. За свое некрасивое желание наконец освободиться и уйти отсюда и за то, что не смеет уйти, хотя давно уже здесь не нужен, как будто кто-то невидимый продолжал оценивать его даже сейчас. И выходило, что он остался не потому, что хотел этого сам, а из боязни не оправдать ожидания какого-то постороннего судьи, притом что никакого судьи не существовало. Они все ушли, бросили его. Насколько хватало глаз, тоннель перед ним был пустой — желтые лампы, мусор, три линии дорожной разметки, сходившихся в месте, где бетонная труба загибалась влево, и ни одной машины, кроме его собственной зеленой Шкоды.