Томминокеры

Я тут обедал в Огасте, в «Пьяных пончиках», осталось полтермоса кофе… Будете?

Джим благодарно принял напиток (тот оказался крепким, горячим и очень сладким), а потом с наслаждением затянулся предложенной сигаретой, хотя от нее больно запершило в горле, которое явно успело воспалиться от холода.

Мосс высадил пассажира у самой границы Хейвена без четверти семь. К тому времени дождь утих, и небо на западе начинало светлеть.

– Бог пошлет сегодня роскошный закат, помяните мое слово, – предрек водитель. – Эх, жаль, я не взял запасные кроссовки, мистер, а то непременно бы поделился с вами. Всегда вожу их вот тут, за сиденьем, но сегодня с утра так лило, что у меня с собой только резиновые сапоги.

– Да не волнуйтесь, тут шагать меньше мили. Как-нибудь обойдусь.

На самом деле до дома Бобби оставалось больше трех миль, но если бы Мосс об этом узнал – без разговоров повез бы Гарда прямо туда. Джим, конечно, устал и заметно температурил; мало того – ухитрился не просохнуть даже за сорок пять минут в продуваемой горячим воздухом кабине… и все-таки хватит пользоваться чужой добротой сегодня. В теперешнем состоянии от этого можно свихнуться.

– Ладно. Тогда – удачи вам.

Он спустился на землю и долго махал на прощание Моссу и его лесовозу, похожему на доисторическое чудовище из музея. Грузовик уже скрылся за поворотом, а Гард продолжал стоять с отсыревшей сумкой в руке, увязнув побелевшими, точно садовые лилии, ногами в дорожной грязи. Фрост как-то сказал: «Дом – это место, где тебя всегда примут, поскольку им некуда деться». Но Джим прекрасно понимал, что приехал совсем не в такое место. Возможно, это одна из самых грубых ошибок в жизни – принимать дом друга за собственный. Особенно если друг – женщина, с которой ты раньше спал.

Ну и пусть… А все-таки Гарденер был почти у цели.

Повернувшись, он пустился в путь.

Четверть часа спустя, когда облачная завеса на западе наконец-то разорвалась, пропустив предзакатные солнечные лучи, произошло нечто очень странное: в голове у Гарда грянула громкая и отчетливая музыка.

Он замер на месте, залюбовавшись сиянием, излившимся на многие мили вперед на блестящие от влаги леса и скошенные поля. Лучи живописно пронизывали пейзаж, словно в эпическом фильме Де Милля. Дорога здесь поднималась в гору, и перед Джимом раскинулся дивный торжественный вид – хрустально-чистый в закатном свете, пасторальный, немного на староанглийский лад. После проливного дождя все выглядело особенно гладким, промытым, мир был гораздо ярче, фактурнее. Неожиданно для себя Гарденер даже обрадовался, что не успел совершить самоубийство, – просто потому, что удостоился этого мгновения незамутненной сияющей красоты и гармонии.