Томминокеры

И сам Герберт Уэллс не предвидел вторжения призраков.

– Я хочу заглянуть в котлован, – сказала Бобби, прервав ход его мыслей.

– Ну пошли. Посмотришь, как быстро уходит вода. Ты будешь в восторге.

Они вошли в тень корабля.

На Хейвен вновь обрушилась жара.

Наступил понедельник. Утром, в четверть восьмого, термометр за кухонным окном Ньюта Беррингера показывал семьдесят девять градусов по Фаренгейту. Ньют Беррингер не мог его видеть, поскольку находился не на кухне. Он стоял перед зеркалом в ванной в пижамных штанах, неловко обмазываясь тональным кремом своей ныне покойной жены. Пот струился по лицу, и крем собирался в комочки. В былые времена Ньют считал косметику невинным женским капризом. Теперь же, попытавшись использовать ее по прямому назначению – не столько подчеркнуть хорошее, сколько скрыть плохое (а в его случае как минимум пугающее), – он обнаружил, что макияж – искусство сродни парикмахерскому. На поверку все оказалось сложнее, чем можно было представить.

Скрыть он пытался один пренеприятный факт. За последнюю неделю кожа у него на щеках и на лбу стала очень бледной. Конечно, он отдавал себе отчет в том, что без визитов в сарай Бобби Андерсон тут не обошлось. Воспоминаний об этих визитах у него не оставалось. В сарае он испытывал страх, но куда сильнее страха было сопутствовавшее ему ликование, и все три раза, что он там бывал, он чувствовал себя десятифутовым великаном и готов был разом покрыть целый взвод чемпионок по боям без правил прямо на ринге. Беррингер прекрасно понимал, что его неестественная бледность связана с этими посещениями, хотя поначалу и пытался списать жуткие перемены на слабый загар. До того скорбного зимнего дня, когда грузовик с хлебом занесло на обледеневшей дороге и он вырвал из жизни его законную супругу Элеонор, та, бывало подтрунивала над муженьком – мол, едва солнечный луч коснется его кожи в первых числах мая, он становится загорелым как индеец.

Так он и тешил себя иллюзиями до поры до времени. Однако в минувшую пятницу все стало совсем уж очевидным. На щеках сквозь кожу просвечивали вены, артерии и капилляры – точь-в-точь как у медицинской куклы, которую он подарил своему племяннику Майклу на позапрошлое Рождество. Куклу звали «Удивительный человек-невидимка». Эта ситуация чертовски действовала на нервы. Мало того, что он видел себя насквозь, когда он прижимал пальцы к щекам, под ними не прощупывались твердые кости. Скулы словно бы растворялись.

Нельзя же в таком виде показываться на улице, думал он.

В субботу, стоя перед зеркалом, Ньют внезапно понял, что серая тень, которая проступает сквозь кожу щеки, не что иное, как его собственный язык. Не помня себя от ужаса, он помчался к Дику Эллисону.