Возвращение Томаса. Башня-2

Томас снял рукавицу, приложил ладонь к шероховатому камню… и с воплем отдернул. Камень настолько горяч, что продержи еще мгновение, ладонь покрылась бы толстым пузырем. И еще дольше – запахло бы жареным мясом.

– Ну и свинья ты, – сказал он в сердцах. – Сказано, язычник. Нет в тебе ни христианского милосердия, ни воинского братства.

– Чего нет, – согласился Олег, – того нет. Но что есть, того не отнимешь.

– А что есть? – спросил Томас все еще рассерженно.

– Ну да, щас тебе все расскажу. Поехали!

Он повернул коня, Томас крикнул в спину просительно:

– Может, отдохнем чуть? У меня конь едва дышит.

– Выдержит, – ответил отшельник хладнокровно. – Там одна лестница.

– Говоришь так, будто одна ступенька!

– Ну все же, все же…

– А там наверху вообще пекло?

– Да, – согласился Олег, подумав. – Должно быть, еще жарче. Зато воздух посвежее… должен быть. И попрохладнее.

Томасу почудилось в его словах сомнение, но конь калики уже удалялся, помахивая хвостом, словно и не устал, Томас прошептал молитву Пресвятой Деве пополам с проклятиями в адрес язычника, с неимоверными усилиями заставил себя потащиться следом.

Лестница показалась чуть меньше, во всяком случае ступени – мельче, но Томас понял обреченно, что ему на коне не одолеть, тяжесть рыцарских доспехов вымотала силы и гуннского коня. Он остановился на первой же ступеньке и смотрел, вздрагивая, большими, как у ребенка, испуганными глазами на бесконечную лестницу. Со сдавленными проклятиями Томас слез и потащился со ступеньки на ступеньку, а когда конь начинал упираться, тащил за собой силой.

Все тело ныло и кричало, едкий пот выедал глаза, грыз шею, чудовищно зудело между лопатками, а ноги превратились в чугунные тумбы, которые он с трудом переставлял все выше и выше. Так продолжалось вечность, воздух стал совсем как в адской печи, железо доспехов накалилось, от жара начали лопаться губы, а в груди свистело, как в высушенной тыкве.

Сквозь грохот крови в ушах сверху донесся отвратительно довольный голос:

– Ну вот, я же говорил!

Томас поднимался и поднимался, опираясь уже не на ступеньки, а на рыцарскую стойкость, на доблесть христианина, на гордость и самолюбие, что не может позволить язычнику одержать верх даже в таком соревновании, и… вдруг поднятая нога не ощутила ступеньки. Он обеими руками кое-как снял шлем, мутная пелена пота застила взор, но то, что увидел, повергло в отчаяние.

Шагах в пятидесяти впереди еще одна лестница, уже не такая широкая, но все же массивная, и ведет вверх, вверх, вверх. А сам зал внушает уважение и даже почтение размерами, циклопическими стенами. Даже не разглядеть отдельные глыбы гранита: давление верхних этажей сплавило все в единое целое.