Том 4. Пожиратели огня (с илл.)

Джильпинг подумал, что вождь указал ему на его кларнет, висевший, по обыкновению, у него за плечом.

— А, ты хочешь, чтобы я сыграл тебе что-нибудь! Недурной у тебя вкус… Развяжи мне руки, и я тебе сыграю! — и он показал, что руки его связаны и их надо развязать.

Обычай требовал не отказывать ни в чем воину, который должен умереть, за исключением, конечно, возвращения ему свободы. Не заставляя просить себя, вождь одним ударом ножа перерезал лианы, связывавшие руки пленника. Джильпинг вздохнул с облегчением.

— Ну вот, теперь я сыграю одну маленькую вещицу, и вы вернете мне свободу, не так ли?!

Вождь кивнул головой в знак того, что, мол, мы ждем, но Джильпинг принял это за согласие и, радостно схватив свой кларнет, сыграл какую-то веселенькую а прелюдию, затем заиграл блестящие вариации на тему одного известного вальса.

Туземцы впервые слышали подобную музыку, так как их музыканты до сего времени только ударяли в такт камень о камень. Их немое восхищение и удивление вскоре перешли в сладкое очарование; усевшись кружком на траве, они плавно раскачивали головами, в сладостной истоме закрывая глаза и давая убаюкивать себя гармонией звуков. Когда же в музыке появился быстрый темп вальса, дикари, точно по команде, вскочили на ноги и принялись отплясывать, издавая при этом странные звуки, означавшие восторг и возбуждение.

Вдруг кто-то, точно под впечатлением внезапно озарившей его мысли, крикнул:

— Кобунг поппа! Кобунг поппа!

— Кобунг поппа! — повторили хором остальные, кидаясь в ноги Джильпингу, и начали один за другим носом тереться об его сапоги. Это означало, что пред ними белый кобунг, дружественный дух какого-нибудь предка, за которого туземцы приняли Джильпинга. Простодушные дикари вдруг уверились, что он — добрый дух их племени, пришедший принести им счастье, радость и всякое благополучие, как о том гласило старое предание, по счастливой случайности предсказывавшее появление такого кобунга, как раз в это время. Джильпинга тотчас же отвязали от дерева со всевозможными знаками уважения, а самонадеянный британец приписал это тому, что в нем только сейчас признали англичанина.

— Ну, хорошо, хорошо, друзья мои! Ошибка, конечно, возможна; я не буду требовать с вас никакой пени за вашу беспримерную дерзость. Во всем остальном дело решит министр Пальмерстон… Правда, он не очень-то снисходителен, когда дело идет о британских интересах, но ведь вы сами понимаете, что тут задета честь английского флага! Впрочем, я постараюсь выгородить вас, а теперь оставьте мои сапоги в покое: вы слижете с них весь крем, и позвольте мне пожелать вам доброго утра.