Только ты одна

Она закрывала глаза и снова видела, слышала, чувствовала свою девочку: розовое личико с голубыми глазками и длинными ресничками; смешная завитушка светлых волос на макушке; неожиданная цепкость крохотной ручки, вцепившейся в ее палец; маленький жадный рот, наконец ухвативший сосок; забавный мяукающий голосок… «Маленькая моя, маленькая моя, маленькая моя», – бормотала Лера, обхватив себя руками и раскачиваясь. Потом она стала уходить из дома. Она выгуливала свое горе и отчаянье, словно собаку. Часами. В любую погоду. В дождь даже лучше, потому что можно было плакать, прикрывшись зонтом. Слезы иссякали только к вечеру, когда возвращался сын. При Феде плакать было нельзя. Лера оказалась в полном вакууме – поговорить ей было решительно не с кем. Со свекровью она не хотела делиться, а родители всегда переживали все молча и не ждали от нее никаких излияний. Однажды мать даже выговорила ей:

– Лера, надо держать себя в руках, так нельзя. Посмотри, во что ты превратилась! Я понимаю, потерю ребенка трудно пережить, но…

– А ты? – перебила ее дочь. – Ты такое переживала?

Мать замялась, но все-таки ответила, что сделала два аборта:

– Но это было вынужденно! Мы никак не могли позволить себе ребенка, понимаешь? Глухой север, никаких условий. Ты даже представить не можешь, в каком ужасе мы тогда существовали.

– Наверное, не представляю. А ты можешь представить, что это такое – увидеть своего ребенка, подержать его на руках, вдохнуть его запах, поцеловать, приложить к груди и тут же потерять? Как мне это пережить?

И она зарыдала так страшно, что тут же прибежал с кухни отец, обнял Леру и чуть не час успокаивал: укачивал, как маленькую, и гладил по голове. Больше Лера к родителям не ездила, тем более что мама никак не могла успокоиться и настаивала, чтобы Лера подала в суд на роддом. Она советовалась с адвокатами, собирала какие-то бумаги. Но Лера отказалась категорически – зачем? Валечку не вернуть, а переживать это горе снова и снова невозможно. Говорить о Валечке она могла только с сыном. Как ни странно, эти разговоры приносили облегчение им обоим: успокаивая Федю, Лера и сама успокаивалась, словно адаптируя свое горе к детскому восприятию. Постепенно боль стала глуше, но совсем так и не ушла, напоминая порой о себе внезапными острыми приступами: Лера совсем не могла видеть младенцев. Из детского сада она уволилась. Там, конечно, уже не младенцы, но все равно малыши."

"А потом, как-то забирая Федю из школы, она узнала, что нужен библиотекарь, и подумала: «Пожалуй, с этим бы я справилась». Все лето она принимала библиотеку, разбирала полки, сортировала каталог, подклеивала разорвавшиеся обложки и страницы, потом принесла из дому цветы в горшках и даже сама покрасила оконные рамы и дверь.