Только между нами

— Как ты сейчас своей башкой думаешь?

Не успеваю понять, распробовал кабан суть моего вопроса или нет, потому что в эту же секунду мне прилетает в челюсть. В глазах вспыхивает и темнеет, и каждый миллиметр на лице взрывается острой болью. Я заваливаюсь на пол, отчего начинает ломить позвоночник. Грёбаный бетон. Во рту мокро и солоно. И подбородку тоже.

— Рот свой на замке держи лучше, — просачивается сквозь громкий гул в ушах. — И не зли ни Романа Анатольевича, ни меня.

Я пытаюсь ответить, но губы не слушаются. И боль в челюсти будто не стихает, а усиливается.

— Не вставай, парень. Хуже будет.

«Ох ты ж, блядь, какой заботливый», — продолжаю мысленно потешаться я, пытаясь поймать в фокус его лицо. И едва это удаётся, как мне прилетает по рёбрам. Вместе со странным приглушённым звуком воздух без остатка покидает лёгкие, и они начинают адово гореть. В руках у кабана резиновая дубинка. Ну да, он же гэбээровец. Куда он без своей пятой ноги."

"Следующий удар прилетает мне в поясницу, ещё один — в плечо. Я вспоминаю, что в каком-то интервью какой-то начальник полиции говорил о том, что резиновая дубинка не способна нанести серьёзного вреда. Пиздёж. От каждой встречи моего тела с этой палкой кости ломит так, будто их кромсают бензопилой. Перестаю понимать, какая часть тела генерирует самую сильную боль. Я будто превратился в одну гигантскую кровоточащую ссадину, на которую льют кислоту. Но, наверное, больше всего болит голова. Кажется, мудак всё-таки сломал мне челюсть.

— Думаю, хватит с него, Роман Анатольевич, — доносится откуда-то из отдаления голос кабана. Имя-то у него какое. Саша. Безобидное. Саня, Санёк. А вон какой продажный мудила оказался.

Слышится гул шагов, эхо которых мучительно лупит по вискам, и потом перед моими глазами появляются носы отпидоренных чёрных ботинок.

— Теперь понял, пиздюк, как жизнь устроена? — Судя по надвигающейся тени, Родинский опускается на корточки. — Скажи ещё спасибо, что я тебе яйца не отрезал.

Если бы я мог говорить, то обязательно сказал бы ему, что у него кишка тонка даже посмотреть, как меня его наёмник избивает, а не то что отрезать мне яйца. Наверное, хорошо, что боль настолько сильна. Она глушит унижение.

— Только сунься к ней. Живым тебя не оставлю, и ни один мент даже дела не заведёт. Тебя просто не найдут, понял?

Я шевелю пальцами на руке. Двигаются. Отлично. Вытаскиваю средний и прижимаю его к полу. Надеюсь, увидит.

— Всё ещё весело тебе, щенок? — разъяренно рявкает Родинский, и дышать вдруг становится невозможно: он наступил мне на шею ботинком. — Одно моё слово, и ты овощем на всю жизнь сделаешься. Кому ты нужен будешь после этого, вундеркинд херов? Думаешь, Стелле? Она первая от тебя ноги сделает, когда ты будешь в психушке слюни пускать.