Кольцо Тьмы

Фолко спросил Двалина, зачем жившим под землей гномам потребовалось сооружать ещё и этот Замок.

— Этот Замок построили не гномы, Фолко, — негромко ответил Глоин. — Гномы лишь придали ему те очертания, что ты сейчас видишь. Пещера и Замок — их создали сами Горы…

Они остановились перед Камнем и некоторое время просто молча смотрели. Из-под него выбивался ручеёк; безмолвие огромной пещеры нарушало лишь негромкое бульканье текущей среди камней воды.

— В час, когда молчат все силы — и Тьмы, и Рассвета, и лишь Горы глядят на тебя багровыми зрачками Пламенных Очей, встань на Камень Дьюрина, спроси совета, и Начавший Начало ответит тебе… — вдруг нараспев, словно зачарованный, произнёс Хорнбори.

И прежде чем его успели остановить, он одним движением взобрался на заветный Камень. Подняв правую руку, он заговорил, медленно и торжественно, слова его падали, точно удары десятипудового молота. Он, естественно, говорил на собственном наречии Гномов, и Торин так перевёл хоббиту его речь:

— О Дьюрин, Великий Отец Молотов, ныне твои потомки взывают к тебе! Чёрный Ужас Глубин вновь овладел твоим древним царством, верхние Ярусы заняты орками. Подскажи нам, направь наши усилия!

Голос Хорнбори отзвучал и умолк; несколько мгновений в Замковом Зале царила тишина, а потом в сознании хоббита как будто зазвучал негромкий голос; он говорил не словами, вместо них рождались образы, смутные, слабые и неясные; и понять можно было только один общий призыв — вниз!

Однако пришедший ответ — если это был ответ — оказался слабым, еле различимым, как будто пришёл откуда-то из страшной дали…

А потом они шли к дальней стене Зала и уже не задавали друг другу вопросов и не говорили о пережитом. Хорнбори и Торин шли бок о бок и теперь уже не спорили. И Дори шёл, согнувшись под тяжестью мешка за плечами, не выпуская из рук топора, и Малыш с обнажённым мечом в правой и кинжалом в левой руке, и Фолко с луком и наложенной на тетиву стрелой. Они пересекли Зал и вступили в очередной коридор, круто уходивший вниз.

Они покинули Замковый Зал, и Фолко сразу же почуял неладное. Свинцовой тяжестью вдруг налился висящий на шее клинок, а ещё не отошедшее от боли сердце вдруг забилось судорожно и неровно; мгла окутала всё впереди, и свет их факелов не мог рассеять её. Серая липкая мгла сомкнулась над ними, ноги отказывались двигаться, но они шли, потому что знали, что так будет и что через это надо пройти.