Тление

— Ты позвал золотого тигра, и вот я здесь, — вмешался Дев.

— Он зовет гиену, я это чувствую, — сказал Кейн.

— У меня глаза разбегаются, — признался Жан-Клод.

Я уставилась на него.

— Ты все еще чуешь гиену.

— Выбор еще не сделан, — ответил он.

— Нет, — вновь вмешался Дев. — Сейчас мой черед.

Кастер опустился на колени рядом с Геоффом, повторяя ему, чтобы тот, мать его, держал себя в руках и не смел перекидываться. Сила возросла на ступеньку выше, когда Кастер поднял на меня свои гиеньи глаза на человеческом лице. Я ждала, что моя внутренняя гиена присоединится к веселью, но она спокойно сидела на месте. Она была серьезна — Кейн недостаточно крут, чтобы заинтересовать ее, даже теперь, когда его сила прокачалась из-за меток Ашера.

— Хватит, — сказал Ричард, и его сила заполнила воздух вокруг, как солнечные лучи, осветившие лес — теплая и гостеприимная. Я понимала, что он пытается успокоить бурление энергий в коридоре, но теплой весенней прогулки по лесу было недостаточно, чтобы дать отпор Кейну и силе Ашера.

Сила Ричарда угасла, и теперь все, что ощущалось в коридоре — это гиены. Геофф рухнул лицом в пол, кожа у него на спине пошла волнами и начала трескаться. Кастер упал на четвереньки рядом с ним. Его голос был так напряжен, что каждый слог давался ему с трудом, будто он сражался сам с собой за возможность говорить по-человечески:

— Не-мо-гу-сдер-жать-се-бя.

Кастер не был слабаком, так чего ж его так подкосило? И тут я почувствовала другую вампирскую силу, и если у нас тут Кейн, то это мог быть только…

— Ашер, прекрати это! — рявкнул Жан-Клод.

Ашер шел по коридору и его золотистые волосы развевались вокруг его лица, словно он присутствовал на какой-нибудь фотосессии и его специально обдували воздухом, так что каждый шрам был обнажен, и даже более того — на нем не было рубашки, только шелковые пижамные штаны. По собственной воле он никогда не являлся на публику обнаженным до такой степени, потому что шрамы спускались по его груди и животу, и смотрелись так, словно его кожа оплавилась и покрылась глубокими рытвинами — волнами плоти, застывшей навечно, чтобы напоминать ему о худшем дне в его жизни. На ощупь они были такими же грубыми, какими казались — я это знала, потому что исследовала каждый дюйм. Ашер был уверен в себе, когда речь была о его лице, но с остальными шрамами дела обстояли намного хуже. Не припомню, чтобы он хоть раз настолько свободно обнажался. Жан-Клод в мыслях поддакнул мне: Ашер не делал этого веками, так какого хрена тут происходит?

— Ложь! — рявкнул Ашер, и сила вспыхнула жаром, пощипывая кожу, но вся она исходила от Кейна, словно он был рупором, через который Ашер омывал нас своей энергией.