Тени южных скал

Глеб перехватил пачку карт и поблагодарил. Он отошел подальше от костра, чтобы случайный уголек не поджег драгоценных карт, и склонился над серыми большими листами, испещренными условными метками. В сумерках Шубину приходилось почти утыкаться лицом в карту, тем не менее он упрямо исследовал каждую черточку или квадрат, расшифровывая сокращения, условные значки.

— Товарищ разведчик, вот, держите. Так получше будет: не ровен час, глаза заболят. — Кто-то рядом воткнул самодельную лучину из щепок и промасленной травы. Он поднял лицо и обрадовался: Елизавета!

Девушка присела рядом, обтерла бисеринки пота со лба концами платка:

— Ух, умаялись дрова собирать по лесу. Тяжело тут на заимке, валежник огромный, вчетвером с девчатами еле сволочили. Мне товарищ командир сказал, что звали меня.

Капитан не удержался от похвалы: так его восхищала стойкость этой простой деревенской девушки. После тяжелой операции она не рассиживается и не кичится своим героическим поступком, а работает изо всех сил вместе с остальными. Он протянул ей котелок с травяным отваром:

— Вот, Лиза, попей и передохни. Ты столько всего успеваешь делать, смотреть приятно, когда в человеке такая внутренняя сила.

Смутившись, девушка промолчала: годы войны отняли у нее то время, когда юноши ухаживают за приглянувшимися девицами. Поэтому непривычно было, что кто-то хвалит ее и восхищается ею.

Уже серьезным тоном разведчик уточнил:

— Помнишь мальчишку, который возит воду на завод и метет территорию?

— Кузька-телепень?! — откликнулась девушка и смутилась. — Ну, его все так называют.

— Почему? — удивился капитан.

— По-нашему это, местные так прозвали, значит — блаженный, дурачок. Он раньше нормальный был, учился в школе, как все, в Мироновке. А как немцы пришли… у него отец и мать инвалиды, немые. И фашисты над ними издеваться стали, били, уши и языки отре́зали. Злились, что они молчат. Кузя кинулся на старшого у фрицев с батогом — родителей защитить. Фрицы его за это повесили на яблоне во дворе, родителей — рядом. Ветка над Кузей надломилась, так он и выжил. Уж не знаю, как не удушился, вот только после того умом повредился. Припадки у него, странный стал: заговаривается, бывает, или кричит, а то танцует так странно или скулит, как собака. Правда, добрый, помочь всегда хочет, работящий. Его потому немцы на завод взяли, что любую работу дай — всё сделает, а умом тронутый. Такого можно не бояться, что болтать будет. Он и живет в будке прямо на заводе: раньше собаки охраняли территорию, от них вольер остался. В будке Кузька живет, я ему поесть носила каждый день со столовой остатки и одежу из дома, что от брата осталась.

— А как с ним поговорить не на территории завода? Кроме как за водой, он еще куда-нибудь выходит оттуда?

— На рыбалку.