Парад теней

Может, удастся эту лавочку прикрыть?

— Смешной ты, Толька. Это ж не с людьми, со многими миллионами в зелени бороться надо. Конечно, я здесь новичок, но пока еще не видел человека, который победил бы доллар. Да и не очень хочет кто-нибудь с ним бороться, хочется его иметь.

— Ты это серьезно?

— Серьезно. Но не про тебя и не про себя.

— Значит, из ста пятидесяти миллионов только двое непокупаемых? Ты, да я, да мы с тобой?

— Охолонь, — попросил Константин. — Про нас двоих сказал потому, то сейчас только за нас двоих и могу поручиться. Других пока не знаю.

— В общем, похвалил себя и, на всякий случай, меня, — сделал выводы из ларцевских эскапад Анатолий. — И я, загордясь, утешился. Но я не утешился, Лара. Как на духу, ты попытаешься что-нибудь сделать?

— Что-нибудь попытаюсь, — неохотно согласился Константин.

А простодушный Анатолий был рад и такому:

— По этому поводу — по пивку, начальничек!

— А Главный?

— Что Главный? Главный сегодня добрый — выиграл-то как! — Анатолий вылез в проход, крякнув разогнулся — тесновато с его метром девяносто было в габаритах Яка — и направился в багажное отделение за сумкой, где хранился НЗ.

…Не оправдало себя столь желанное поначалу пивко, только тяжело расслабило: ватные руки, ватные ноги, ватные мысли…

Попрощавшись с командой, отъезжавшей в шикарном мерседесовском автобусе (на этот матч игроки отбывали прямо с базы и там пришлось оставить личные заграничные лимузины), Константин с Главным отправились на стоянку, где их ожидали остывшие за тридцать шесть часов БМВ и «опель». Главный открыл дверцу БМВ и перед тем, как сесть за баранку, ревниво спросил:

— О чем с Толькой всю дорогу шептались?

— Обо всем и ни о чем, Иван Петрович, — в общем-то честно признался Константин.

— И пивком не угостили, паразиты! — посетовал Главный и бухнулся на сиденье.

— Дистанцию блюли! — крикнул Константин, но Главный вряд ли его слышал — не разогреваясь, рванул с места.

А Константину некуда было торопиться. Раскочегарил свой «опель» и неспешно покатил к Каширке, а по Каширке к Москве. Часы на приборной доске показывали семнадцать тридцать пять. Хорошие, правильные немецкие часы, но от нечего делать сверил их со своим сверхточным ручным швейцарским хронометром. И на них семнадцать тридцать пять."

"— Тоска, брат, — повторил вслух Толины слова. Действительно, тоска. И еще разок, в голос, сказал себе: — ""Кому повем печаль свою?""

Домой, в трехкомнатные свои, обставленные по всем европейским правилам фирмой, мертвые хоромы? В кабак, раз завтра выходной день?

Подъезжал к Москве. Глянул направо: желал полюбоваться страшным факелом над Капотней. Но в свете дня факел был нестрашный. С Варшавского шоссе на Серпуховскую и по Пятницкой. Потихоньку вспоминал родной городок.