Громов: Хозяин теней

В первом ряду — фрейлины.

Потом, на мягких креслах, Елена Ивановна и Евдокия Путятична, ну и ещё пару свитских дам, из числа наиболее приближённых. В третьем ряду — остальные.

Далее шёл ряд пустой, отделявший особу важную от нас, ну и собственно лавки.

И мы.

Метелька устроился рядом.

— Красивая, — вздохнул он, и гадать не след, о ком.

— Расскажи, — Савка шмыгнул носом. — А то я… только светится.

— Ярко?

— Ага…

— Мозырь сказал, что этими днями все на дно залегли. Как узнали, что в наших краях она, так прям и всё. Он сказал, лично руки повыдёргивает тому, кто шалить вздумает. А то же ж… не приведи Боже, — Метелька перекрестился. — В Таганроге, слыхал, кому-то из Романовых кошелек подрезали, когда тот на ярмарку попёрся… этим… когнитом.

— Инкогнито?

— Во-во… ему и подрезали. На лбу-то не написано, что государевой крови. Так такой шухер учинили, что прям жуть. А потом вывернули так, что это не вор честный, а этот… бомбист. Тогда весь город вычистили, три состава на каторгу пошло прямым рейсом.

Интересно.

Куда интересней сцены изгнания из Рая, в которой обряженного в хламиду старшака пытаются выставить Евой. И наши, глядя на это, изо всех сил стараются не ржать.

— Ну и Мозырь, конечно, ругался страсть… у него планы были.

Я думаю.

Народные гулянья. Веселье. Алкоголь, без которого веселья не бывает. Самое оно, чтоб карманы чистить.

— Но тут шкура своя дороже.

— Это тебе Мозырь сказал?

— Смеёшься? — Метелька даже повернулся ко мне. — Так… нашептали знакомые. Девок непотребных и тех по домам позапирали, чтоб не приведи боже не попались на глаза…

И снова перекрестился.

Там и добавил:

— Добрая она просто… страсть до чего добрая… всех жалеет. И прям чуется, что с них, с ангелов, Романовы и пошли…

— Чего? — этого я уже не понял.

— Того! Ну ты, Савка… хоть и барчук, но тупой. Разве ж не знаешь, что Романовы ж ангельской крови?

Вот это новость.

Я поглядел на Елену Ивановну.

Светится.

Ярко так светится. Солнышком. Ангельской крови…

— И в день, когда случилось непоправимое, — голос отца Афанасия загудел подобно колоколу. — И нарушились границы мира. И разверзлись врата чудовищные…

— А, это про Беду, — Метелька пихнул рукой в спину. — Мне Тоська, из старших, жаловался, что всю ночь адские бездны малевали. А Зоська орала, что они зазря хорошие простыни переводят. И батюшка наш тоже орал, что это для благого дела, а ей простыней каких-то на адские бездны жалко.

— Что за беда?

— Барчук… ты…

— У меня мозговая горячка была, — отвечаю за Савку, который сытый впал в какую-то престранную полудрёму. Надеюсь, что выпадет, потому что ну не дело это. — Так что мозги жарило.

— А… — потянул Метелька. — Тогда понятно… у нас в селе у одного тоже была. Батюшку соборовать звали. Ну и мой попёрся, а я с ним.