Пограничник. Том 10: Тень \

— И он приехал, — продолжал Харим, — человек по имени Мирза Вазир Хан. Он не был похож на этих… фанатиков, что рвут на груди рубахи и кричат о джихаде с пеной у рта. Он был тих. Сидел с нами, пил чай, расспрашивал о наших семьях, о наших трудностях. Говорил о долге, о чести, о том, что истинная вера — это не только молитва, но и действие. Защита слабых. Сопротивление несправедливости. Он говорил слова, которые я носил в своём сердце, но не мог выразить. В его устах наша борьба обретала… смысл. Высший смысл. Он видел в нас не просто бойцов, а воинов веры. Это льстило. Сильно.

Харим вдруг подавился кровью. Потом с трудом сплюнул. Некоторое время он просто глубоко дышал, сжимая глаза изо всех сил. Потом сглотнул. Продолжил:

— Абдул-Халим, наш полевой командир, сиял. Он видел, как этот человек завоёвывает наши сердца, и думал, что он завоёвывает их для него. Глупец. Мы тогда все были глупцами.

Потом Харим вдруг осекся.

— А нет ли у вас немного воды? — спросил он негромко.

Муха отрицательно покачал головой.

— Жаль. Очень жаль, — посетовал раненый душман. — Пить хочется так, что нету сил.

— Продолжай, Харим, — напомнил ему я.

Харим продышался. Потом отвёл взгляд куда-то вверх. Вновь заговорил:

— Первые тревоги появились позже. Когда Мирза начал свои проповеди в кишлаках. Сначала он говорил с мужчинами. Потом — с юношами. А потом… я увидел, как он окружён мальчишками, которым и десяти лет не было. Он гладил их по головам, улыбался, а потом… потом доставал из складок своей чапана советскую противопехотную мину. Игрушку, говорил он. «Игрушку для джахилей». И объяснял, как ею «играть».

— Мразь… — процедил Муха тихо.

— Я подошёл к нему после, — Харим никак не отреагировал на слово Мухи, посыл которого был ясен и без всяких переводов. — Я спросил: «Уважаемый Муаллим-и-Дин, разве путь воина — это путь, усыпанный телами детей?». Он посмотрел на меня своими спокойными, холодными глазами и сказал: «В огне джихада сгорает всё нечистое, Харим. Даже возраст. Перед Аллахом все равны. И смерть ребёнка, принявшего шахадат, слаще и угоднее Ему, чем жизнь старца, сомневающегося в необходимости этой борьбы».

Харим тяжело вздохнул. И вздох этот был следствием тяжёлых мыслей, а не раны.

— В ту ночь я не спал. Я понял, что чистое зеркало Учителя Веры — это лёд. Лёд, отражающий не волю Аллаха, а его собственную, чужую, расчётливую цель. А мы… мы все, даже Абдул-Халим, были для него лишь дровами для костра, который он разжигал не здесь. Он смотрел куда-то далеко, за Гиндукуш. Туда, откуда пришёл.

— Гиндукуш? — спросил я. — Ты намекаешь, что Муаллим как-то связан с пакистанцами?

Харим с трудом покивал.

— Да. Теперь все — и Абдул-Халим, и его верные воины джихада — все связаны с пакистанцами. Они не видят, а я прозрел.