Эмиграция, тень у огня

У одного были жена и сын, у другого — жена и дочь, и оба о женах друг друга как-то перекрестно упоминали ласкательно: «Танюша», «Оленька»…

Они постоянно менялись заграничными панамками, курточками и маечками. Я не удивилась бы, если б узнала, что эти ребята живут в одном номере и спят валетом, — это вполне бы вписывалось в их сдвоенный образ. Да если б и не валетом, — тоже не удивилась бы.

Анжела очень гордилась тем, что ей удалось залучить в Ташкент профессионалов такого класса. Я, правда, ни о том, ни о другом ничего не слышала, но Анжела на это справедливо, в общем, заметила, что я ни о ком не слышала, об Алле Пугачевой, вероятно, тоже.

— Что, скажешь, ты не видела классную ленту «Беларусьфильма» «Связной умирает стоя»?! — брезгливо спросила Анжела.

Мне пришлось сознаться, что не видела.

— Ты что — того? — с интересом спросила она. — А «Не подкачай, Зульфира!» — студии «Туркменфильм», в главной роли Меджиба Кетманбаева?.. А чего ты вообще в своей жизни видела? — после уничижительной паузы спросила она.

— Так, по мелочам, — сказала я, — Феллини-Меллини… Чаплин-Маплин… Бергман-Шмергман…

— Снобиха! — отрезала она. (Когда она отвлеклась, я вытянула из сумки записную книжку и вороватым движением вписала это дивное слово)."

"Выяснилось, что Стасик, оператор, как раз снимал фильм «Связной умирает стоя», а художник Вячик как раз работал в фильме «Не подкачай, Зульфира!».

По случаю «нашего полку прибыло» Анжела закатила у себя грандиозный плов.

На кухне, в фартуке, колдовал над большим казаном Мирза: мешал шумовкой лук и морковь, засыпал рис, добавлял специи. На его худощавом лице с мягкой покорно-женственной линией рта было такое выражение, какое бывает у пожилой умной домработницы, лет тридцать живущей в семье и всю непривлекательную подноготную этой семьи знающей.

Он был еще не сильно пьян, даже не качался, и мы с ним поболтали, пока он возился с пловом. Он рассказал о величайшем открытии, сделанном учеными буквально на днях, — что-то там с полупроводниками, — бедняга не знал, что рассказывать мне подобные вещи — все равно, что давать уроки эстетики дождевому червю. Но я слушала его с заинтересованным видом, кивая, делая участливо-изумленное лицо. Не то чтобы я лицемерила. Просто мне доставляло безотчетное удовольствие следить за движениями его сноровистых умных рук и слушать его голос; он говорил по-русски правильно, пожалуй, слишком правильно, с лекционными интонациями.

Вообще здесь он был единственно значительным и, уж без сомнения, единственно приятным человеком.