Тень Миротворца

Улицкий, царствие ему небесное, как-то обмолвился Тимофею Лукичу, что есть возможность неплохо заработать. Согласно секретному циркуляру жандармского управления, в Томскую губернию ежегодно в ссылку направлялись политически неблагонадёжные граждане: по большей части разночинцы, мещане, но встречался, и кое-кто из дворянского сословия. Деньги у этой публики, по мнению пристава, водились, народ всё больше интеллигентный, книги читает, газеты и литературу разную выписывает. Самогон, если и пьёт, то «в плепорцию». Не гнушаются и других удовольствий. Длинной зимой-то скучно…

А он бы, Тимофею, по дружбе, за долю малую от прибытка-то и сосватал пару-другую постояльцев. Живёт отставной подпрапорщик на выселках, с проверкой приезжать будут редко, но регулярно. Опять же, доверие от властей и почёт (разговор этот был ещё в те времена, когда, когда дядька вовсю промышлял браконьерством). Тогда Гаврила не придал особого значения разговору, сейчас же это был выход. Отдать домик в казённое управление полиции — эдак можно было не беспокоиться, что жадный родственник оттяпает у него и последнюю недвижимость, пока племянник геройски воюет за Веру, Царя и Отечество. Вот такие пироги…

А прадед-то, хоть и молод, а не дурак был! Вернее, есть. Тьфу ты, совсем запутался.

Картошка с луком давно были забыты Марфой Кузьминичной. Женщина сидела с распахнутыми глазами и широко открытым ртом, продолжая ловить каждое моё слово. Я, конечно, опускал скользкие моменты, связанные с нарушением закона, и умолчал о ситуации со ссыльными, но и того, что поведал хозяйке, хватило с лихвой. Она то всхлипывала, утирая, слезу, то качала головой, мелко крестясь и охая. Я совершенно позабыл, что рассказ веду не как двадцатитрёхлетний сельский парень: мой десятилетний опыт публичных лекций сыграл со мной злую шутку, я рассыпался словами, увлёкся, словно кот-баюн. И чуть не поплатился за это…

— А ты здоров врать, паря! — послышался хриплый голос от входных дверей.

На пороге стоял высокий бородатый мужчина в короткой дублёнке, подбитой овчинным мехом, из-под неё выглядывали длинные полы чёрной рясы.

— Ой, батюшка! — Марфа подорвалась из-за стола, быстро смахнув слёзы как не бывало, — присаживайтесь, отец Афанасий, — она суетливо поклонилась, уступая место вошедшему и подставляя табурет, на котором только что сидела.

Священник, не спеша, стянул с себя дублёнку и повесил на гвоздь у двери, тщательно вытер подошвы сапог о лежащую у входа тряпицу, сдержанно поклонился, перекрестился на образа в красном углу. Тут только до меня дошло, что я сам-то ни разу при Марфе не перекрестился. Хотя оловянный крестик на шее и обнаружил, ещё лёжа в спаленке. Ничем не примечательный на суконном шнурке.