Темный инстинкт

В Штаты вон ездили они зимой, во Франкфурт на фестиваль, компакт выпустили. А я… Ну, так жизнь моя сложилась, отошел я вроде от всего. Может быть, вернусь потом, а может… В общем, судьба. Вторым Джерри Ли Льюисом мне уже не стать. Вот в чем вся штука.

— А сейчас вы с Мариной Ивановной работаете?

— Нет, — Корсаков покачал головой, — я просто вплотную занимаюсь сейчас Рихардом Штраусом, вернее, трактовкой античных мифов в его творчестве. Хочу написать одну любопытную работку — ну, пока деньжонки еще не все спустил. На себя, так сказать, потрудиться хочу, для души. И возлагал громадные надежды на постановку «Дафны». И вот пожалуйста.

— Не повезло.

— Ну ничего. Будем надеяться, что второй наш проект увенчается большим успехом, — Корсаков, почти не щуря глаз, смотрел на солнце, которое в эту самую минуту скрывалось за легкой, похожей на серую пену, тучкой.

— Тоже опера?

— Почти что. Весьма любопытная, знаете ли, опера.

Поучительная по части превратностей судьбы. «Царь Эдип».

Слыхали?

Мещерский кивнул, хотя, по-честному, прежде он вообще никогда не слыхал ни о каких там операх Рихарда Штрауса. Вальсы, конечно, знал, но ведь их написал совершенно другой Штраус, так что… Но показывать свою неотесанность перед этим вежливым, ленивым и явно очень хорошо образованным сверстником никак не хотелось.

— Мне Тихоновна шепнула, вы ее об Алессандро Морески спрашивали, — Корсаков с усилием поднялся с дивана. — Так я там вам записи кое-какие подобрал: компакты на рояле, в зале лежат. Так что, если, Сережа, хотите…

— Неудобно сейчас. Такой день…

— Почему? Наденьте наушники, и все. И запомните: музыку в этом доме исполняют и слушают, а также обсуждают и критикуют всегда: в горе и в радости.

— Это я заметил.

— Вы очень наблюдательны, наверное.

— Не очень.

— Ну, значит, я ошибся, — Корсаков снова улыбнулся, а глаза остались тревожно-грустными.

— Морески ведь был последний кастрат? — выпалил Мещерский.

— Говорят, что был. Я этими тонкостями мало как-то интересуюсь. Кстати, там же есть записи и Альфреда Деллера. Это нынешняя звезда в Европе.

— Тоже сопрано?

— И недурное, насколько я слышал. Сравните, если пожелаете, очень даже любопытно. У обоих чрезвычайно редкая техника барочного пения. Андрей Деллеру в чем-то подражал. А в чем-то даже превосходил его. Он пел бельканто, и у него был редчайший тембр: критики говорили, ангельский голос. Но это в Италии говорили, а у нас…

— Там есть записи Шипова? — встрепенулся Мещерский.

— Сносные: с концертов в Милане и Венеции. Только наденьте наушники, Сережа. Хорошо?

— Конечно, — Мещерский покраснел. — Спасибо.

— Не за что, — Корсаков собрался было отчаливать. — А вы Егора не видели? Я, собственно, его разыскивал.

— Нет. Правда, собака лаяла.