Темный инстинкт

 — Идите вниз, я приму к сведению ваши слова, Григорий Иванович. Ну? — он обернулся к приятелям, когда Зверев их покинул. — Что скажете?

Кравченко фыркнул, усмехнулся (впрочем, смеялся у него только рот — вроде сам по себе кривился, а глаза не смеялись).

— Помните анекдот? — сказал он. — Сидят в камере садист и мазохист. Мазохист: «Ударь, ну ударь меня», а садист: «А вот и не ударю!» Да… Лупить мужей и любовников как Сидоровых коз — а знаете, в этом есть свой шарм, — он снова фыркнул. — Ну и рожи, наверное, у них были! Особенно у нашего гитлерюгенда — вот кто не ожидал-то…

— Противоестественно это, — Сидоров поморщился. — Неужели она.., ну был бы пьяница какой, или алкаш, или педик, но она!"

"— Эротические заскоки, Саша, бывают у всех. К тому же — возраст, климакс, бабы дуреть начинают. А потом, все естественное давно уже изведано и приелось. И денег к тому же куча, — Кравченко вздохнул. — И еще ум выдающийся. С таким умом, с таким талантом скучно жить на свете по обычным правилам. Хочется чего-то этакого. Рожна в общем. А это модно. Вон открой любую газетку: объявления так и пестрят: строгая госпожа, покорный раб, сладостно накажет… Писали б прямо: «выпорет», «отдубасит», «отлупит». Строгая госпожа — красота да и только!

Плетки, палки, наручники, намордники, шипы и колючки… Насчет существования такой формы амуров.., не нами они, братцы, придуманы. Не нами открыты, Шурик. Про Захер-Мазоха слыхал — нет? Он еще книжицу написал «Венера в мехах» — как раз насчет этих садомазохистских кувырканий. Так вот, по рассказам современников, он каждую неделю исправно посещал бордель, заставлял девок заворачивать себя в медвежью шкуру, лупить палкой и травить собаками. И ловил от всего этого огромадный кайф. Но при этом до конца жизни оставался тонким ценителем творчества Тургенева, обожал музыку Шопена и боготворил всех своих жен, с которыми заключал весьма любопытные договоры.

Мещерский покосился на приятеля.

— А я и не знал, Вадя, что ты настолько сведущ в этих вопросах.

— Да это мы все в далекой испорченной юности проходили, — хмыкнул Кравченко. — Прошло время, и переросли, что ли, всю эту чушь. Переболели как корью. Стало все это только смешно и.., и ничего — просто смешно. В общем, как в этом анекдоте — лучше и не скажешь. Ну? — Он повернулся к мрачному Мещерскому. — Что ты, Серега, все переживаешь? Брось! Не стоит это все, чтобы ты еще нервы себе портил.

— Она стоит, — Мещерский отвернулся. — Она всего стоит, Вадька, а ты.., ты ничего не понимаешь. Это — конец. Конец всему.

Кравченко махнул рукой. Когда вот так нудно и трепетно прощаются с последними романтическими иллюзиями, можно поступить двояко: либо с благоговением снять шляпу, либо сочинить новый анекдот.

— Настоящий сумасшедший дом.