В темном-темном космосе

И разговор, который следовало растянуть и смаковать до самого конца полета, завершился уж больно быстро. Космонавты будто проглотили изысканное блюдо в один присест, насытившись в мгновение. Остаток недели тянулся скучно и невыносимо долго.

Барстоу нашел себе занятие: проверял и перепроверял проводку, схемы, цепи, батареи, пытался восстановить освещение.

Дженкинс каждые несколько часов зависал у навигационных приборов, определяя положение судна, – лишь бы занять себя хоть чем-нибудь. В остальное время он либо спал, либо думал.

Мастерс единственный остался не у дел. Дожидаясь, пока «Персефона» достигнет спутника Марса, он насвистывал мелодии – все, какие знал. А когда губы немели, принимался мычать.

Дженкинсу своими песнями он действовал на нервы. Через бессчетное количество часов навигатор не выдержал.

– Окажи услугу, – попросил он. – Помолчи немного.

– С какой стати? – весело ответил Мастерс. – Делать мне все равно больше нечего.

– Знаю, но… и ты меня пойми.

– Да нет проблем, – согласился пилот. Но прошло немного времени, он забыл о своем обещании и снова засвистел.

Нахмурившись, Дженкинс смолчал.

Наконец пришло время проверить работу ядерного реактора. Прочесть показания приборов мог один только Барстоу, но Дженкинс и Мастерс все равно прилетели на корму и сгрудились у бортмеханика за спиной. Просто всем хотелось света.

При включенном фонарике Барстоу незамедлительно принялся за дело, а Дженкинс и Мастерс – ни дать ни взять две головы на поверхности озера непроглядной тьмы – уставились друг на друга.

– Отлично, – промычал Барстоу и выключил фонарик. Тут же всех троих словно накрыло черной волной, и темнота сомкнулась вокруг них еще гуще, чем прежде, хоть ножом режь.

Фонарик зажигали каждые двадцать четыре часа, отчего периоды тьмы, казалось, длились еще дольше. За час до включения света космонавты слетались к реактору и погружались в полное молчание.

Время как будто замерло. Корабль завис посреди космоса. Дженкинсу представлялось, что они в гробу, медленно и печально скользящем в сторону Марса. Он перестал проверять приборы, показания которых давно не менялись. Куда легче было просто лежать на койке и думать или мечтать.

Барстоу, чтобы не сойти с ума от безделья, продолжал возиться с проводкой и схемами.

Мастерс по-прежнему напевал, насвистывал или мычал, из-за чего Дженкинсу хотелось его придушить.

Но все трое чувствовали, что становятся частью темноты, что она – подобно черной густой маслянистой нефти – проникает в рот и в ноздри.

– А сколько времени? – спросил Мастерс в десятый раз за последние шестьдесят минут. Миновала первая неделя полета.

– Тринадцать ноль-ноль, – ответил Дженкинс. – У тебя же свои часы есть.

– Захотелось вот с твоими свериться.