Темное солнце

Под глазами у него лежали синие круги.

— Я видела Киприана, — сказала Мадленка, чтобы хоть что-то сказать.

Наступило молчание.

— Скажи, я могу хоть что-то сделать для тебя?

— Ничего, — сказал Боэмунд, глядя на пламя в лампаде.

Мадленка поежилась. Она чувствовала себя так, словно между ними была стена; и стена эта росла прямо на глазах.

— Август мне рассказал о том, что будет. Ты убьешь его?

— Нет. Зачем?

— Тогда он убьет тебя, — тихо сказала Мадленка. Боэмунд снова зевнул.

— Я не намерен ему в этом мешать, — процедил он сквозь зубы.

— Я не понимаю, — сказала Мадленка, судорожно стискивая пальцы. — Значит, так ты решил шагнуть навстречу смерти, раз она сама не приходит за тобой? Но ведь Август, он же… он же… Это смешно, — беспомощно закончила она. — Помнишь, ты сказал однажды: я — вассал господа. Но ведь ты предаешь его. Чем это лучше самоубийства?

— Это он предал меня, — угрюмо отозвался Боэмунд, и Мадленка почувствовала, что ее слова задели его за живое. — Я был не худшим его творением, и что он сделал со мной? Ты же видела это, ты была там. В чем я провинился перед ним? За что он так наказал меня? — Мадленка сглотнула. — Но я был слишком блестящ, а ему по душе посредственности. Он решил, что я нуждаюсь в биче смирения. Несчастья ломают непокорных, так? Но со мной у него ничего не вышло: я сделался еще нетерпимее, чем прежде. Он приговорил меня околевать, как бешеной собаке, а я умру с честью. Это все, что мне остается. А теперь уходи, я хочу выспаться.

Мадленка слезла со стола. Она чувствовала себя так, словно из нее только что вынули душу. Он говорил ужасные вещи, он богохульствовал, но, несмотря на это, ей почему-то было невыразимо жалко его."

"Значит, — тихо заговорила она, — ты хочешь умереть, потому что твой властелин предал тебя? Неужели у тебя так мало веры в него? Быть может, он совершит чудо ради тебя. Быть может, он пошлет тебе спасение и… и укажет тебе, ради чего жить дальше. Я знаю, тебе плохо и весь мир кажется тебе врагом, но отчаяние — это грех! Никогда нельзя отчаиваться, потому что, когда отчаиваешься, предаешь прежде всего себя. — По щекам у нее текли слезы. — Ты не должен умереть только потому, что не видишь иного выхода. Быть может, он сжалится над тобой и пошлет тебе человека, в котором ты обретешь смысл своей жизни, или…

— Скажи, — перебил ее Боэмунд, — ты любишь меня?

Мадленка замерла. Слезы, щекоча, стекали у нее по щекам. Она подумала, смахнула их и хлюпнула носом.

— Да, — честно сказала она, — я думаю, да. Тогда не говори таких вещей, — сказал рыцарь с ожесточением. — Запомни: у тебя нет никакого права указывать мне, что мне делать. Да! Я не знаю, что тебе взбрело в голову…

Ты! Не знаешь! — вспылила Мадленка.