Темное солнце

Ее отец и мать, постаревшая, с суровой складкой у рта, сидели на передней скамье, и, увидев их, Мадленка вздохнула с облегчением. Вся семья Соболевских была в сборе: вот сестра Барбара, тощая неприятная особа, словно палку проглотившая, хохотушка сестра Агнешка, даже самая старшая сестра Беата приехала с мужем из Литвы; сестры Матильда и Марта, двойняшки, всего-то двумя годами старше Мадленки, сидят, взявшись за руки, и беспокойно мигают белобрысыми ресницами. Кого же все-таки отпевают?

Мадленка поглядела на свинцовый гроб, стоявший на возвышении, и ее начала бить невольная дрожь. Ксендз Белецкий, почти старик, с цепким пронизывающим взором и орлиным профилем, возвысил голос.

— Так помянем же, — торжественно возгласил он, — усопшую сестру нашу, Магдалену Марию, дочь славного шляхтича Соболевского, что всегда была добра, кротка, послушна и к ближним милосердна, как и подобает доброй христианке. — Ксендз перевел дыхание и продолжал: — Иные скажут, что рано, рано покинула она нас, а я на это отвечу: не печальтесь о ней, ибо ныне она в раю; бог дал, бог взял…

С возрастающим ужасом Мадленка слушала эту заупокойную службу по себе самой, и перечисление ее добродетелей, само по себе приятное, причиняло ей невыносимое страдание. Она не могла больше выдержать этого.

— Отче! — вскричала она. — Что ты такое говоришь?

На скамьях заволновались, стали оборачиваться на диковинно одетого рыжего юношу, стоявшего посреди прохода. Недоуменный шепот взмыл под своды.

— Отрок, — сказал ксендз, пронзая Мадленку взором, как кинжалом, — идет заупокойная служба по моей почившей прихожанке. Кто ты такой, чтобы прерывать ее?

— Почившей? — завопила Мадленка, положительно находившаяся вне себя. — Как бы не так! — Она сорвала с себя шапку и бросила ее на пол. — Вот она я, Мадленка, а вот моя мать, и отец, и Агнешка, и другие мои сестры! Ты что, белены объелся, что сам меня не узнаешь?

Пани Анна, мать Мадленки, испустила тихий вздох и рухнула без памяти.

— Ой, мамочки, святые угодники! — завизжала Марта и сама себе зажала рот.

Ксендз Белецкий, однако, отреагировал на воскресение Мадленки весьма неоднозначно. Стоило ей сделать шаг по направлению к нему, он попятился, а когда Мадленка еще приблизилась, он схватил тяжеленное распятие и замахнулся им, как палицей.

— Изыди, окаянный! — взвыл он. — Прочь!

— Да ты не в своем уме, святой отец! — кричала Мадленка. — Гляди: вот она я! Чего же ты боишься?

С выражением отчаяния на лице ксендз выставил распятие.

— С нами крестная сила! — провыл он. — Не подходи!

Мадленка остановилась.

— Опять нажрался чесноку! — с укором сказала она. — Фу! Мог бы хотя бы на мои похороны рот прополоскать.

— Не подходи! — твердил несчастный ксендз, обливаясь потом.