Телохранитель для Евы

— Да я буду рада увидеть, как гаснет жизнь в его безумных глазах урода. Ясно?

— Оо… Какая опасная женщина Ева, я даже начинаю, наконец, тебя бояться в самом деле. А вообще-то, это вовсе не легко. Но ты должна быть готова к разным исходам этой ситуации.

— Может, мы успеем уйти отсюда раньше, чем он догадается? Давай сбежим! — заглянула в его глаза. — Вместе. Как только отец уедет.

— Мы пока не можем. Нужно ждать документы и нам, и твоему отцу.

— Сколько ещё ждать?

— Дня три-четыре. Я уже заказал, но так скоро только кошки рожают.

— Ясно, — опустила голову. — Значит, нам придётся пока его терпеть?

— Да. И общаться меньше. Мы не должны подпитывать его подозрения. Живи так, будто ты меня воспринимаешь как стул из столовой.

Подняла глаза на него. Я хочу исцеловать Яна всего-всего, а он мне предлагает смотреть на него, словно он мебель. Но мне придётся.

— Скажи ему сегодня, что ты беременна. Завтра будет готова справка, но скажи об этом уже сейчас. Тогда он не станет тебя трогать и обижать. Нам нужно не привлекать к себе внимание всего несколько дней. Потом мы сбежим.

Он взял моё лицо в обе ладони, заставив смотреть на себя:

— Помнишь, ты обещала мне, что будешь слушаться меня?

— Настал такой момент, когда твоё непослушание может стоить нам обоим жизней.

Испуганно уставилась на него.

— Стань моей сообщницей, Ева. Помощницей. И тогда ты получишь свободу, и не ценой крови.

Как бы не хотелось мне избежать общения с мужем, но поговорить надо. Пока он мой муж, мне деваться некуда. Грела лишь одна надежда, что скоро я избавлюсь от него.

Вечером легла в нашу постель. Ближе к ночи приехал и Родион. В комнате был полумрак, горела лишь лампа на тумбочке у кровати. Силуэт вошедшего в комнату мужчины просматривался хорошо даже в полутьме. Он раздевался и смотрел на меня.

— Нет, — ответила ему, не поворачивая головы.

— Что я вчера тебе сделал? Я, кажется, перебрал…

— Да. Перебрал конкретно! Ты душил меня, Родион.

Он вздохнул, провёл пятернёй по волосам и подошёл ближе. Сел на кровать возле меня и погладил по руке. Противно, но я стерпела. Посмотрела на него. Неужели, действительно, не помнит?

— Душил? Больно сделал? Покажи.

Откинул одеяло и за руку заставил сесть в кровати. Наклонил голову на бок и осмотрел ставшие синими следы от своих пальцев.

— Прости… Я не должен был…

— Прости? — гневно уставилась на него. — А если бы ты меня придушил, Родион? Трупу тоже бы сказал «прости»?

— Я обещаю, больше такого не будет. Ты меня очень волнуешь, Ева. И меня ранит, что ты не можешь меня принять.

— Ты знаешь, почему так.

— Знаю. А глупое сердце всё равно просит любви. Я сам не ожидал, что ты… будешь так много значить для меня. Не знаю, как просить прощения теперь.

Ему было в самом деле жаль. Измайлов говорил искренне.