Текст

По-другому человеку никак государству честно не ответить и за жизнь не отомстить.

Заползло наконец на верхотуру.

Лязгнуло, распахнулось.

Этаж был диковат. Стены украшены новогодними гирляндами, фотографиями Гагарина и обклеены покемонами. То ли рехнулся тут кто-то из соседей, то ли к Новому году загодя готовился. Бетон был душисто прокурен – насквозь, как будто порами сигаретную смоль вдыхал.

Свело скулы, слюна проточилась.

Илья подкрался к окну, к мусоропроводу – заглянул во двор.

Игрушечная патрульная машинка щупала соседние дома; пеших в темноте было не разглядеть. Но спускаться нельзя, пока они не махнут на него рукой.

На подоконнике стояла круглая банка с пеплом и бычками: хозяева выходили покурить с видом на Лобню. Илья пошевелил окурки пальцем. Видно, пытались бросить это дело – курили не целиком, треть оставляли.

Он выудил из пепла который подлиннее, чиркнул спичками, потянул в себя кому-то лишний табак, закрыл глаза. Гирлянды мигали весело, меняя ритм.

За кем-то докуривал, за кем-то доживал.

7

Вернулся домой под самое утро.

Утро воскресенья. Как часто бывало в студенческое время.

Тогда тоже шагал в рассветном мареве с первыми прохожими, только еще начинающими жить этот день: кому собаку выгуливать, кому на дежурство. Все уже в сегодня перешли, а Илья еще свое вчера заканчивал.

Раньше, правда, надо было квартиру осторожно, тихонечко отпирать. В замок ключ вставлять нежно, поворачивать по микрону, удерживать, чтобы механизм не провернулся сам, не щелкнул слишком громко. И потом открывать дверь особым способом: одной рукой от себя толкать, а другой – тянуть к себе чуть слабее, чтобы не хлопнуть случайно. И еще одновременно книзу ее прижимать, ставить петли в неудобное, нескрипучее положение. У матери очень чуткий сон был. Проснется – нарвешься:

– Сколько можно! Хоть бы вообще не приходил!

Выйдет на кухню в ночной рубашке, сунет обеденной жареной картошки Илье под нос. И жрать хочется невыносимо, и картошка божественная, а с каждой вилкой надо жевать и глотать ее осуждение: она ведь тут сидит, на стуле, хмуро и сонно глядит, принюхивается.

– Ладно… Жив – и слава богу. Обормот.

Доешь – она все еще строгая, отберет посуду, встанет у раковины намывать ее с лязгом. Спиной к тебе. Учительским своим горбом.

– Мам, а чаю можно?

– Чаю! И так не спал всю ночь! Все, хватит!

Плетешься в койку без чая. И, когда уже закутаешься в одеяло, с кухни крикнет тебе вдогонку:

– Ну хоть девчонки-то симпатичные были?

– Ма! Какие девчонки! Я ж без пяти минут жонатый!

– Да шучу, шучу я. Спать живо!

А теперь вот не надо было никого жалеть, шебуршать тихонько в прихожей, ключ в замок как отмычку беззвучно запускать. И квартира-то была нараспашку. А все же Илья старался не шуметь.