Техник-ас

Там находились пленные американские и английские лётчики. Условия там были не в пример лучше, что меня нисколько не удивило, знал я об этом из истории. Американцы с англичанами были вполне сытыми, добротно одетыми. Каждый день у них проходило построение личного состава, причём немцы при этом не присутствовали. Старшие офицеры проводили перекличку, докладывали об этом своему старшему по званию, и уже он шёл в комендатуру и там докладывал коменданту лагеря о наличии личного состава.

Естественно, ни на какие работы их не гоняли. Они получали посылки от Красного Креста, спали, играли в карты в некоем подобии клуба. В общем, вполне себе комфортный плен у них был. При этом ни единой попытки хоть как-то помочь советским военнопленным: ни куска хлеба не передали с той стороны, ни клочка бинта.

Через несколько дней после Нового года мне приказали идти в комендатуру. Эх, вот и наступил 1944 год. Как там Света с Катюшкой? Как ребята из эскадрильи? Как Рита? Смогла ли она догнать колонну с детьми и вывести их к нашим?

В комендатуре меня встретил, словно старого друга, по традиции улыбаясь при этом во все тридцать два зуба, не кто иной, как майор Герхард Нойман. Вот интересно, он же немец, суровый типа тевтон, а всё время лыбится, словно голливудская звезда.

– Господин Копьёв! Как же я рад вас видеть! Вы не представляете, какой скандал разразился из-за вас! Рейхсфюрер Гиммлер требовал, чтобы вас казнили непременно самым жестоким способом, но за вас вступился сам рейхсмаршал Геринг. Цените это, майор! Ему стоило больших трудов уговорить рейхсфюрера отменить свой приказ о вашей казни. Как видите, люфтваффе умеет уважать сильных соперников. Но ведь и этого мало. Дошло до курьёза, когда начали драться артиллеристы-зенитчики и лётчики, споря, кто же из них смог вас сбить. Может, поможете рассудить их спор и скажете, кто одержал такую знаменательную победу? – рассмеялся Нойман.

– Пусть и дальше дерутся, им полезно, – хмыкнул я.

Наверное, уже кучу крестов получили и те и другие за то, что сбили советского аса. А Нойману, я, коне-е-ечно, ве-е-ерю. Так вот прямо сразу и бесповоротно. А то ведь Гиммлеру с Герингом делать больше нечего, кроме как из-за меня спорить. И весь этот спектакль с клиникой и лагерем не что иное, как метод кнута и пряника. В моём случае пряника, кнута и… Теперь, по логике, должен опять последовать пряник, а вот потом уже могут, что наиболее вероятно, и шлёпнуть.

– Не желаете прогуляться, майор? – сделал Нойман приглашающий жест в сторону двери.

– Можно и прогуляться. Всё равно от моего ответа, как я понимаю, мало что зависит.

– Зря вы так, – изобразил огорчение немец. – Я, можно сказать, отношусь к вам по-дружески, с уважением, а вы этого не цените.

– Идёмте, Герхард, – усмехнулся я. Тоже мне, друг выискался.