Я тебя отвоюю

Красновский остался стоять у двери, с прищуром следя за тем, как еще недавно просто друг, а теперь сестрин хахаль игнорирует и кресло, и чайник, и бар, подходит к противоположному окну, примащивается задницей к подоконнику, сминая плотную ткань жалюзи, складывает руки на груди, смотрит прямо, открыто, спокойно.

— Доигрался, да? — наверняка не надеется на снисходительность, поэтому не удивляется и не расстраивается, когда ее не получает. — А я же, бл*ть, предупреждал, Стас. Я же, бл*ть, тебя просил…

— Что ты «меня, бл*ть, просил», Тём? К черту послать Дашу, потому что тебе так было бы спокойней? — у любой выдержки есть предел. И как бы Стас ни настраивал себя на то, что разговор будет тяжелым, не сдержался почти сразу, хотя должен был, как сам считал. — У Лили брат есть?

— Даже не пытайся, Волошин. Ты сам прекрасно понимаешь, что у вас нихера не стандартная ситуация. И я нихера не просто по-братски ревную…

— Дело в том, Тём, что ты как раз просто ревнуешь… И если чуть глубже в себя копнешь, поймешь, что это так. А тем, что ситуация у нас нестандартная, сам же свои чувства оправдываешь, потому что понимаешь, насколько это тупо…

— Я не могу понять, ты приехал меня жизни учить?

— Нет. Просто… Я сам такой тупой был, Тём, что тогда сделал, как было правильно… Нереально тупой просто…

— Еще скажи, что забыть Дашку все не мог… — Артём скривил губы в саркастической улыбке. Слова Волошина, на самом деле, задели. Потому что он и сам в последнее время все чаще задумывался о том, что Стас так смело произнес. А когда в пылу ссоры это же бросила упреком Лиля… Будто получил удар под дых. Долго обижался на жену, а потом… Потихоньку начал открывать глаза на ее правоту и свой эгоизм. Без этого, наверное, и с сестрой не пошел бы мириться, так и продолжал бы лелеять свою гордыню и благородную обиду.

Но с Дашей было проще — с нее можно было мысленно снять всю вину за то, что рушит свою жизнь (как казалось Артёму). А вот со Стасом так не получалось. На кого-то нужно было проецировать свой страх, преображенный в злость. И в случае с Артёмом это был друг. Тот, который «нереально тупой просто…».

— Мог. А лучше бы не забывал.

Артём думал, что с его стороны это будет язвительность — укол, который Волошину нечем будет крыть, а вышло, что сам на пару мгновений потерял дар речи от того, как искренне было сказано, и как, наверное, много значило. Для Стаса. И для Даши. В груди отчего-то стало тесно.

Надо было что-то сказать. Желательно, в той же манере. Желательно, чтобы Стас не посмел усомниться — Артём по-прежнему против. По-прежнему винит его и считает, что Волошин позволил себе непозволительное, но… Удалось только прокашляться, имитируя, что подавился воздухом. Имитируя больше для себя, ведь Стас слишком хорошо его знал.