Я тебя отпускаю

Ого! Домашние соленья, пирожки горкой, стопка блинов, жареная курица, порезанная на большие куски. Отварная картошка в глиняном горшке, из которого клубился парок и невозможно вкусно пахло укропом и чесноком. Она сглотнула слюну – а есть-то хочется. И снова укол совести: «Бесчувственная я стала. Совсем заледенела. Только что похоронила отца, а жрать хочу. Слез уже нет, зато аппетит присутствует. Стыдоба».

Все оживились и шустро стали наполнять тарелки и рюмки. А что удивительного? Живой человек хочет поесть и согреться – нормальный ход жизни.

Правда, все эти люди – чужие. А она, между прочим, родная дочь.

Подняли первую рюмку, за упокой души. Не чокаясь, выпили. И набросились на угощение. «Боже, как вкусно! – подумала Рина. – А я уж было подумала, что сейчас нас встретят заветревшиеся салаты с прокисшим майонезом, бутерброды с лежалой колбасой и ржавая селедка. Как я плохо думаю о людях, как меня, снобку, испортила жизнь».

Валентина к еде не притронулась – выпила рюмку водки, закусив ее куском соленого огурца. В разговорах не участвовала, и Рина видела, что это застолье ей в тягость.

После выпитого и съеденного все окончательно расслабились – мужики откинулись на стульях, женщины, уже не стесняясь, громко загомонили, официантка в белом переднике молча убирала посуду и накрывала чай. Ей помогала хозяйка с «вавилонской башней» на голове. Рина села рядом с Валентиной и взяла ее за руку.

– Домой, да?

Она еле заметно кивнула:

– Устала. Хочется лечь и побыть в тишине. Ты не обиделась? – вдруг испугалась она.

– Да о чем вы! Мне тоже, если по-честному, очень хочется лечь.

Бледное лицо Валентины болезненно скривилось.

– Да, понимаю, ты тоже устала. Даст бог, поспишь. А я знаю, что не усну. Совсем спать перестала.

– Уснете, – ободрила ее Рина, – вы так устали за все эти дни. За месяцы, – смущенно поправилась она. – Точно уснете. Кстати, у меня с собой хорошее снотворное – стопроцентная гарантия. А главное, утром никаких последствий.

Валентина кивнула в сторону гостей.

– Скорее бы чаю напились и разошлись, прости господи. А то сил совсем нет.

Но вот все закончилось, народ подходил к Валентине, мужчины, смущаясь, неловко жали ей руку, а женщины пытались обнять. Валентина кивала, как китайский болванчик, и на лице ее была нескрываемая мука.

Все разошлись, остались только Рина, Валентина и верная Нина. Антонина честно собирала оставшуюся еду и приговаривала:

– Курочка вот. Колбаска. Грибы, Валь, остались. Рыбка под маринадом.

– Оставь, Тонь! – махнула рукой Валентина. – Кому это всё? Мне точно не надо. А Ира… Ира завтра уедет. Ты Нинке отдай, – оживилась она. – Вот ее все подъедят!

Нинка покраснела, но возражать не стала.

– Не надо! – вдруг крикнула Рина.