Тебе принадлежу (СИ)

Ею, ее голосом, смехом, запахом, ее робкой улыбкой и горящими глазами. Сам не понял, как втрескался, как попал, увяз в этой девочке. Ребенком пообещал жениться, смешно даже, никто тогда в серьез не воспринял, и я не воспринимал, ровно до дня своего совершеннолетия. Маленькая, в голубом сарафанчике, с длинными толстыми косами и лучезарной, по-детски открытой улыбкой. До сих пор перед глазами стоит картина, как краснея она вручает мне подарок — маленькую, черную коробочку. А у меня тогда дыхание сперло, воздуха не хватало, впервые со мной такое случилось. Самому от себя тошно стало, потому что видел в ней не просто девочку, с который вырос, не сестру лучшего друга, а нечто большее и это пугало до чертиков. Буркнул тогда что-то, даже не взял подарок, развернулся и ушел,бросив на нее последний взгляд. Как сейчас помню ее растерянный вид и осунувшиеся плечи. А потом в армию ушел, потому что не мог так больше, это было выше моих сил, оставаться там, где она. Думал легче станет, отпустить, потому что ненормально это, а меня не отпускало, только хуже становилось. Ночами о ней думал, снилась каждую гребанную ночь. Свихнулся на ней.

Подарок ее хранил, отыскал ту самую коробочку среди остальных, долго сидел и пялился на запонки, ничего особенного, а сердце кольнуло так, что, казалось, остановится оно. Так ни разу их и не надел, не смог. Как идиот носил их с собой и разглядывал каждый раз, когда о ней вспоминал.

Вернулся из армии спустя год, ни черта меня не отпустило, только хуже стало. Гонял от нее пацанов, каждый в той школе знал, что подойти к Громовой означает оказаться в инвалидной коляске и я бы выполнил свою угрозу. Решение уехать в Москву далось мне с огромным трудом, но это был единственный выход, иначе тронулся бы, съехал с катушек. Дома только по праздникам появлялся и как в насмешку, ни один праздник не обходился без Громовых, потому что семья. И каждый раз сдерживал порыв схватить и увезти ее куда-нибудь подальше, чтобы хоть недолго побыть с ней наедине, останавливал только взгляд ее настороженный и то, как дергалась она в моем присутствии, боялась, избегала. Я принял верное решение дать ей время, в конечном итоге она все равно бы стала моей, потому что с самого рождения принадлежала мне. И я держался, держался от нее подальше, ждал и ждал бы дальше, если бы не звонок Юльки. Сорвался тогда с совещания, оставил Димку за главного, и в тот же день вернулся в город. Я готов был дать ей время, но не готов был делить ее с другими, потому что она моя. Несколько дней потребовалось, чтобы немного успокоиться, прийти в себя и принять решение остаться. В столице меня больше ничего не держало, бизнес в Москве не требовал постоянного присутствия, а Катя требовала.