Тебе меня не сломить

Первую неделю ночи были заполнены беззвучными слезами в подушку, пока никто не видел и не слышал, а на утро снова нужно было идти на работу и делать вид, что все в порядке. От одной мысли о Степнове становилось трудно дышать. Девчонки в кабинете, узнав о смерти ее парня, смотрели сочувственно, списывая ее странное состояние после возвращения именно на это.

Во время похорон Макса Юля стояла в стороне, с трудом осознавая, что все происходит на самом деле, и лишь в конце церемонии все же подошла к его матери, окруженной родственниками, и поблагодарившей ее за присутствие кратко и сухо.

Дни шли, слезы тоже постепенно высохли, ком в груди перестал давить. За две последующие недели эмоции немного притупились, ненависть и злость уступили место осознанию невозможности что-либо изменить и исправить.

Больше всего на свете ей хотелось убежать подальше от этого города, к отцу.

Но было страшно, что он мог почувствовать, что с ней что-то не так. И дело было совсем не в Максе. Отец всегда безошибочно определял по одному ее взгляду, что с ней творится. Только он никогда не должен узнать о том, что произошло с ней в Мневниках. Никто и никогда не должен знать о том, что сделал с ней Степнов. Этот человек без какого-либо сожаления в один миг смог надломить ее изнутри, и вряд ли когда-нибудь ей удастся забыть о случившемся и собрать все частички своей души в единый пазл спокойной, счастливой жизни.

* * *Первое время после того вечера мыслями он часто возвращался к ней, до мелочей вспоминая все, что произошло в его кабинете: ее широко распахнутые глаза, которые смотрели на него с неприкрытой ненавистью; ее тонкие пальцы, так тщетно пытающиеся оттолкнуть его руки; ее хрупкое тело, которое он брал с таким наслаждением, стараясь продлить этот момент обладания как можно дольше. Возможно, он был излишне груб, совершенно не контролируя своего желания, мало того, намеренно делал больно. И после ее ухода, закуривая очередную сигарету, насмешливо думал: «Ничего, не сахарная — не растает, проплачется и успокоится», «Не х** было из себя недотрогу корчить!» И все последующие дни уверял себя, что теперь можно забыть о ней, и снова вспоминал, пару раз даже допустив мысль о том, что хотел бы встретить ее снова, даже для того, чтобы просто взглянуть.

В его жизни ничего не изменилось, кроме этих дурацких мыслей о ней, от которых он никак не мог отделаться окончательно. Те же выезды на происшествия, дежурства, сухие приветствия, бесполезные стопки бумаг на столе, окурки в пепельнице. Головная боль, сдавливающая виски, словно железный обруч, и пустой, безразличный взгляд врача в городской поликлинике, выписывающего очередную дорогостоящую новинку, которая «точно» должна помочь.