Те, кто уходит и те, кто остается

Может, через десять минут, а может, через час – она мне не докладывает.

– Можете ей передать, что ее искала Лина?

– У вас что-то срочное?

– А мне не хотите рассказать?

Что рассказать? Лила отвела взгляд от синьоры Галиани и скользнула им ей за спину. Увидела старинную мебель и люстры, огромные книжные шкафы, поразившие ее еще в первый раз, бесценные картины на стенах. Вот мир, о котором грезил Нино, прежде чем связался со мной, думала она. Это совсем другой Неаполь, но что я о нем знаю? Ничего. Мне никогда в нем не жить, ни мне, ни Дженнаро. Так пусть он рухнет, пусть его пожрет огонь и засыплет пепел, пусть его затопит горящая лава!

– Нет, спасибо, мне надо поговорить с Надей, – ответила она наконец. Пора было прощаться: зря только сюда тащилась. Но от нее не укрылось недовольство, с каким профессор говорила о своей дочери, и потому она вдруг совсем другим, легкомысленным тоном сказала: – Знаете, а я у вас уже была, несколько лет назад, на вечеринке. Помню, ждала бог знает чего, а оказалось, тут такая скукотища – я еле до конца дотерпела.

Что-то в Лиле понравилось синьоре Галиани, возможно, ее откровенность на грани невежливости. Лила назвала мое имя, и профессор обрадованно воскликнула: «Ах да, Греко! Она совсем пропала, видно, успех ударил в голову». Она пригласила Лилу с сыном в гостиную, где играл ее внук, светловолосый мальчишка, которому она строго приказала: «Марко, поздоровайся! Это наш новый друг!» Лила в свою очередь подтолкнула вперед сына: «Дженнаро, иди поиграй с Марко», а сама расположилась в старом удобном кресле и продолжила говорить о той давней вечеринке. Профессор с сожалением заметила, что напрочь о ней забыла, зато Лила помнила все. Она призналась, что провела тогда один из худших вечеров в своей жизни, прислушиваясь к умным разговорам, из которых ничего не поняла. «Я была жутко темная и неотесанная, – воскликнула она с показной веселостью, – а сейчас стала еще хуже!»

Галиани поражалась ее искренности, удивительной непринужденности, прекрасному итальянскому и тонкой иронии. Я допускаю, она подпала под влияние той неуловимой силы, завораживающей и в то же время пугающей, которой обладала Лила и против которой, как против пения сирены, не мог устоять никто. Их беседа прервалась лишь тогда, когда Дженнаро стукнул Марко, выругался на диалекте и вырвал у него из рук зеленую машинку. Лила вскочила с кресла, схватила сына за руку, которой он только что ударил другого ребенка, и несколько раз с силой хлестнула по ней. Профессор Галиани спокойно сказала: «Не переживайте, это же дети», но Лила отругала сына и заставила вернуть игрушку. Марко плакал. Дженнаро, не проронив ни слезинки, с пренебрежением швырнул в него машинку. Не сей раз Лила наградила его затрещиной.

– Пойдем, – нервно бросила она.