Те, кто уходит и те, кто остается

– А ты откуда знаешь?

– Мариза сказала. Он получил место в университете.

– Что ему в Милане не понравилось?

– Он женился тут на одной с виа Тассо. У ее родителей половина Банка Неаполя. У них сыну уже год.

Не помню, причинила мне эта весть боль или нет, зато точно помню: она казалась мне невероятной.

– Неужели правда женился?

Я посмотрела ей в глаза, надеясь угадать, что у нее на уме.

– Собираешься повидаться с ним?

– Нет. Но если встречу случайно на улице, скажу, что Дженнаро не от него.

Настроение у меня испортилось. Я замучила издательство звонками, расспросами о переводах; я ругалась, что никто не потрудился поставить меня в известность, и даже сказала какой-то их сотруднице с сонным голосом: «Это нормально, что узнаю о немецком издании не от вас, а от своего малограмотного друга? Вы вообще собираетесь выполнять свою работу?» Потом я извинилась, почувствовав себя дурой. Одна за другой стали приходить книги: на французском, на немецком, еще один экземпляр немецкого перевода – не помятый, в отличие от подаренного Антонио, а новенький. Издания были паршивые: на обложках женщины в черных платьях, мужчины со свисающими усами в сицилийских беретах, сохнущее на веревках белье. Я листала их, показывала Пьетро и ставила в шкаф среди других книг. Немая, бесполезная бумага.

Я вступила в безрадостный, выматывающий период жизни. Каждый день я звонила Элизе узнать, по-прежнему ли обходителен с ней Марчелло и не собираются ли они пожениться. На мое обеспокоенное нытье она отвечала радостным смехом и рассказами о прекрасной жизни, путешествиях на автомобиле и самолете, процветании наших братьев, растущем благосостоянии отца и матери. Теперь я ей даже завидовала. Я была уставшая, раздражительная. Эльза долго болела, Деде требовала неустанного внимания, Пьетро, вместо того чтобы дописывать книгу, болтался без дела. Я раздражалась по малейшему поводу: орала на детей, ссорилась с мужем. В результате все трое стали меня бояться. Девочки, как только я приближалась к их комнате, останавливали игры и замирали в тревоге, а Пьетро все чаще предпочитал собственному дому университетскую библиотеку. Он уходил рано утром, возвращался вечером. С собой он, казалось, приносил следы борьбы, о которой я, окончательно выпав из общественной жизни, теперь узнавала только из газет: фашисты совершали одно убийство за другим, товарищи коммунисты от них не отставали, полиция получила законное право стрелять в зачинщиков беспорядков и пользовалась этим правом даже здесь, во Флоренции. И тут случилось то, чего я давно ждала: Пьетро оказался в центре одной ужасной истории, о которой много писали в газетах. Он завалил на экзамене одного парня из влиятельной семьи, известного активиста политической борьбы.