Те, кто уходит и те, кто остается

Что мне стоило вымыть пару тарелок? Зато не надо будет смотреть на его недовольное лицо, на котором чуть ли не прямо написано: «Опять я теряю время, а ведь у меня столько работы!» Я предпочитала его не трогать и радовалась, когда удавалось избежать ссоры.

Чтобы зря его не злить, я научилась держать свои мнения при себе – правда, они его не очень-то интересовали. Когда Пьетро рассуждал о правительственных мерах по преодолению нефтяного кризиса или хвалил коммунистов за сближение с христианскими демократами, мне следовало слушать его и молча соглашаться. Стоило мне вступить в ним в спор, он на глазах скучнел и говорил мне тем же тоном, каким наверняка привык разговаривать со студентами: «Ты рассуждаешь безответственно. Ты не понимаешь ценности демократии, государства, права, взаимного уважения интересов, международного баланса сил: тебе подавай апокалипсис». Я была его женой, образованной женой, и он ждал от меня внимания к каждому своему слову, о чем бы ни рассуждал: о политике, своей работе, своей новой книге, отнимавшей у него массу сил, но мое внимание должно было быть исключительно восторженным; мое мнение его не занимало, не говоря уже о возможности вступить со мной в серьезную полемику. Он словно бы рассуждал вслух, адресуясь в основном к самому себе. Его мать, а тем более сестра отнюдь не принадлежали к женщинам подобного рода, и ему явно не хотелось, чтобы я следовала их примеру. Именно в этот период нашей жизни я по некоторым его обрывочным замечаниям поняла, что не только успех моей первой книги, но и сам факт, что ее напечатали, произвел на него неприятное впечатление. О судьбе второй он меня ни разу даже не спросил: его не интересовало, что стало с рукописью и какие у меня планы на будущее. Он видел, что я больше ничего не пишу, и, по-моему, испытывал облегчение.

Несмотря на то что я каждый день открывала в Пьетро новые и не самые лучшие черты, на других мужчин я больше не заглядывалась. Пару раз я случайно встретила инженера Марио и тут же поняла, что у меня нет ни малейшего желания с ним флиртовать; наваждение прошло, и все, что между нами было, теперь казалось мне глупостью – хорошо, что это осталось позади. Угасло и мое стремление участвовать в общественной жизни города. Если изредка я и ходила на какие-нибудь дебаты или манифестацию, то брала с собой девочек и битком набитую сумку, в которой лежало все для них необходимое; наличие этой сумки наполняло меня гордостью, как и сыпавшиеся со всех сторон предостережения: «Зачем же вы таких маленьких привели, здесь может быть опасно».

Зато я каждый день, в любую погоду, ходила гулять, чтобы дети побыли на солнце и свежем воздухе. С собой у меня всегда была книга.