Городской тариф

И снова кольнуло неожиданное ощущение собственной старости: всех, кто моложе его самого больше, чем на двадцать лет, Ионов по привычке считал совсем юными, а ведь тем, кто моложе на двадцать лет, уже шестьдесят. Боже мой, как же он стар! Ничего удивительного, что между ним и тридцатилетними легла пропасть, ведь полвека, полвека… Через пятьдесят лет невозможно перекинуть мостик длиной в одну старческую руку. Почему же только в одну? Неужели с противоположной стороны пропасти не протянется ему навстречу другая рука, молодая? Нет, ответил сам себе Ионов, не протянется. Потому что это нам, старикам, нужны молодые, а вот мы им не нужны совсем. Эта горькая истина нависла над ним в день восьмидесятилетия, и с тех пор Евгений Леонардович ежеминутно находил ей подтверждение.

Поднявшись на двенадцатый этаж здания, в котором располагался Фонд, Ионов, прежде чем зайти к себе в кабинет, заглянул в приемную сказать, что приехал. Секретарь директора, молоденькая хорошенькая Алена, приветливо улыбнулась ему:

- Здравствуйте, Евгений Леонардович, вас Шепель искал, просил связаться с ним, когда придете.

- Как? - наигранно удивился Ионов. - Так-таки с ним самим?

На лице Алены не мелькнуло даже тени понимания, и реплику она не подхватила. Было видно, что цитату она не вспомнила, а может быть, и не читала бессмертный роман вовсе.

- Ну да, - растерянно подтвердила она.

- Так вы скажите ему, что я у себя.

Н-да, другие времена, другие… Тридцать лет назад вряд ли нашелся бы в среде научных работников человек, незнакомый с «Мастером и Маргаритой» Булгакова, книгу читали и перечитывали, передавая друг другу журнал «Москва», где он был опубликован официально, или неофициальные сброшюрованные ксерокопии зарубежных изданий, текст знали чуть ли не наизусть и в обычных разговорах щеголяли знанием реплик, как коротких, так и довольно длинных. Тридцать лет назад секретарь Алена даже еще не родилась, а мода на Булгакова прошла. И времена другие, и люди тоже.

Не станет он звонить Диме Шепелю. Если ему нужно - пусть сам позвонит и придет. Евгений Леонардович стремился быть демократом, но в то же время точно чувствовал ширину и устойчивость каждой отдельно взятой ступеньки иерархической лестницы. Он с удовольствием сам заходил в комнаты к рядовым сотрудникам, но взял за правило никогда не появляться в кабинетах тех, кто по должности являлся его начальниками в Фонде, если, конечно, ему самому это не было нужно. Пусть сами приходят и сидят в кресле для посетителей. Его возраст и научные заслуги что-нибудь да значат.