Танкист из штрафбата

«Ради такой красоты и… красавицы… – Иван не нашелся вдруг, что дальше сказать, и почувствовал себя мальчишкой. – В награду скажите хотя бы свое имя».

Она чуть усмехнулась: «Ольга».

«Ольга… Какое красивое имя».

Не хотелось уходить, прерывать эту невидимую серебристую нить, которая их соединила; несколько минут – просто миг в океане времени, а сколько чувств, страха, негодования, обиды, растерянности и облегчения, когда он вернулся с романтичным букетом…

«Иван, мне пора». В глазах еще оставался укор, но на прощание Ольга улыбнулась.

«Мы еще встретимся», – без сомнений произнес Родин.

Иван пошел в свою роту, размышляя о том, что его романтичный порыв был с хорошей свинской подкладкой. По сути, Иван не сильно-то и рисковал, единственно, что снайпер мог подстрелить. Прошлой ночью саперы именно на этом направлении сделали проходы в минном поле для каждого танкового взвода. Здесь была низина, она позволяла скрытно выйти на рубеж развертывания. Передали проходы той же ночью, как говорится, из рук в руки. И обозначили, использовав стволы срубленных деревьев, покрасив их с тыльной стороны белой краской. Ольга их не заметила, а враг – тем более.

Нет ничего хуже долгой дороги на марше. А если эта дорога изувечена нашими «Junkers-Ju-88» или советскими штурмовыми бомбардировщиками… Единственная надежда, что подложенные мины, вырванные из земли взрывами, не уцелеют.

Так размышлял командир взвода 2-й роты 505-го батальона тяжелых танков (schwere Panzer Abteilung 505), бортовой номер «тигра» 123, лейтенант Вильгельм Зиммель. Он восседал на башне. Только что ему пришла в голову интуитивная мысль сменить фуражку на каску. Сделав это, он заодно снял и протер от пыли защитные очки.

Серые, унылые и привычные приметы войны уже давно не трогали его: смердящие мертвые лошади, остовы сгоревших грузовиков, раздавленные артиллерийские орудия, обугленные Т-34 и «Pz Kpfw III» и останки экипажей. Пламя войны выжгло все деревья вдоль дорог, оставив где почерневшую листву, а где всего лишь огарок черного ствола.

Вильгельм подумал, что в первых числах августа в Faterland, в его родном Потсдаме, гораздо теплее. И уж точно по ночам совершенно не холодно. Ну а о предстоящей русской зиме вообще думалось с тоской и содроганием.

Не вызывали у Зиммеля никаких чувств и сгоревшие избы, от которых уже даже не ощущался и запах гари. От иных остались черные стены, от других лишь печи с трубой. Странное изобретение… У них в доме была уютная, под потолок, с узорчатым кафелем печь. Как приятно было после зимней прогулки греть на ней свои руки…

Из приказов командования Зиммель знал, что большевики заставляют свой народ, поголовно, в том числе и детей, под страхом смерти идти в партизаны. Сейчас в каждой избе может сидеть потенциальный враг.