Танец Бешеной

Конечно, можно и допустить, что визитер напялит прибор ночного видения, но не стоит усложнять вовсе уж головокружительно… А вот клюнуть он должен. Просто обязан.

22.22.

У соседей надрывается телевизор, прекрасно слышно:

– Неужели вы не знаете, Ватсон, что у каждого хорошего сыщика есть особые чувствительные клеточки на кончиках ушей?

И тут же мягкий, умиротворяющий голос миссис Хадсон:

– Мистер Холмс шутит, доктор, он просто видит ваше отражение в начищенном кофейнике…

И неподражаемый хриплый хохот Ливанова.

Семнадцатый канал гонит «Шерлока Холмса». Жаль, некогда посмотреть.

У каждого хорошего сыщика есть особые чувствительные клеточки на кончиках ушей… Хорошо им там было, в Лондоне, когда не существовало ни сверхчутких микрофонов, ни телевизоров, способных… Предположим, они так и не взяли тогда Джека-Потрошителя. Но игра, охота, что немаловажно, была максимально честной. Ноги, лупа и шестизарядный револьвер. И мозги. Правда, на сыскарей точно так же давили, орали, компрометировали, заклинали быть деликатнее – но тут уж ничего не поделаешь…

Сквозь щель в занавесках холодно светил бело-синий фонарь на стреле подъемного крана – на обширном пустыре возле Дашиного дома ни шатко, ни валко возводили очередную уродину, панельную двенадцатиэтажку, которую уже успели довести до шестого этажа.

Шаги на лестнице? Или показалось? Даша напряглась, словно натянутая тетива. 22.28.

Чуть слышно скрежетнул замок. Все было рассчитано и прорепетировано заранее, она бесшумно встала со стула, на цыпочках – была босиком, сняла и носки – переместилась тремя шагами правее, прижалась к стене за шкафом.

Открыли второй замок. Дверь медленно-медленно и совершенно беззвучно, как в кошмаре, стала открываться. С площадки не проникло света – а ведь, когда Даша входила в квартиру, свет горел по всей лестнице. Ну подумаешь, повернул выключатель и что-нибудь потом отчекрыжил кусачками, чтобы кто-нибудь не включил вновь, возвращаясь домой. И не слышно было, чтобы подъезжала машина…

И все-таки Даша, глядя в висевшее напротив зеркало, различала в распахнутой двери застывшую человеческую фигуру – мрак там явственно сгущался.

Она не считала секунды, конечно, и не было возможности глянуть на часы, а потому казалось, что незнакомец целую вечность торчал в дверях и чутко прислушивался. Наконец решился, вспыхнул тусклый, синеватый лучик, мазнул по стенам, проник в комнату.

Дверь столь же бесшумно закрылась – не слышно было щелканья замков, значит, он заложил кусок бумаги или клочок ткани на случай, если придется выскакивать в темпе.

Еще несколько секунд – и он уверенно, как человек, знающий эту квартиру и наученный передвигаться по ней вслепую, все так же бесшумно прошел мимо притаившейся Даши, зашел в ее комнату.