Такова жизнь

Говорят, до глубокой старости жила уроками.

Спустя лет тридцать на Арбате в расплодившихся там антикварных лавках я что-то разглядывала – не с целью купить, а просто так, из обычного женского любопытства. Мое внимание привлекла опрятная и даже нарядная старушка в черных кружевных перчатках, предлагавшая что-то оценщику. Я подошла ближе и увидела, как трясущимися от старости и волнения руками она разворачивала ворох газет и наконец извлекла из него статуэтку балерины, крутящую фуэте. Оценщик предлагал свою цену, она долго молчала и, наконец, вздохнув, согласилась. Старушка сняла перчатки, и я узнала на ее руке кольцо – тусклую, сероватую крупную жемчужину в оправе из мелких бирюзинок.

– Послушайте! – вдруг вырвалось у меня. – Я куплю эту вещь! Но что вам, в самом деле, ждать, пока она продастся, и ехать снова сюда за деньгами! Это именно то, что я хотела, мне очень нужна эта вещь, у меня скоро день рождения! – тараторила я без умолку, лихорадочно вспоминая, с собой ли у меня деньги, отложенные на покупку новой дубленки.

Старушка благодарно улыбнулась и произнесла:

– Вы очень облегчили мне жизнь, спасибо вам, деточка.

Я быстро отсчитала деньги, и продавец начал упаковывать уже мою балерину. Старушка тщательно пересчитала деньги и, благодаря, вышла из магазина.

Почему я не обратилась к ней, ведь я ее узнала и прекрасно помнила ее редкое имя и несложное отчество. А что бы я ей сказала? Да и разве она вспомнила бы одну из своих нерадивых учениц?

Да и потом, бедность не любит свидетелей.

Танцующую балерину я обнародовала семье не сразу, а ближе к своему дню рождения, спустя полгода, сообщив мужу, что это мечта моего детства.

И разве я его обманула?

Конечно, на эту затею совершенно не было денег. Понятно, что две стипендии, наполовину уже опустошенные, были не в счет. Но эта восхитительная, как им казалось, идея срочно требовала какого-то решения. У родителей брать не хотелось. С ними еще предстояло решать самые трудные вопросы. Но выход, как, впрочем, всегда бывает, нашелся. В который раз выручила Юлька, верная подружка. Она поджидала их на старом, облупленном крылечке травматологии Первой градской. На халат была наброшена курточка – Юлька стояла и покуривала. Посмотрела на них – счастливых, вздохнула, улыбнулась и протянула двадцать пять рублей:

– Ну, с богом, дети мои.

И они помчались на вокзал.

Вечером ей предстоял разговор с матерью. Непростой разговор. Понятно, мать – человек другого поколения, другой формации, но все же времена меняются. Конечно, мать заверещала, заголосила: как это, боже мой, на каком основании, что скажут родственники, какой у него статус и, вообще, как ты посмотришь в глаза тете Томе!

С тетей Томой было как раз проще всего.