Тай-Пен

— А досталась демонам. Маньчжуры запрещают нам селиться в этих местах.

Он поднял с земли сухую ветку и начертил на пыльной дороге длинную, извилистую линию.

— Они говорят, что эта земля священна. Что это их родина, колыбель их династии. И чтобы мы, ханьцы, не оскверняли ее, они построили Ивовую изгородь.

— Изгородь? — переспросил я. — От кого нужна изгородь посреди голой степи?"

"— От нас — подданных Сына Неба. И не просто изгородь, тай-пен. Это целая стена. — Он ткнул веткой в землю. — Рвы и валы тянутся на сотни ли, а по гребням валов в три ряда посажены ивы. Их ветви сплетаются так туго, что и зверь не пролезет. Через каждые сто ли ворота, заставы, солдаты. Чтобы пройти через ворота, нужен особый пропуск.

— А если без пропуска? — спросил Левицкий, с интересом слушавший этот разговор.

На лице Лян Фу мелькнула гримаса, полная застарелой ненависти.

— Тому, кого поймают на заставе, сто ударов бамбуковой палкой. Если ты собирал здесь женьшень или бил соболя — наденут на шею тяжелую колодку-цанъюэ на два месяца, а после отправят в ссылку или в солдаты на границу, в самую гнилую дыру. А если маньчжуры решат, что ты зачинщик, то приговор один — ожидание казни через удушение.

Он выпрямился, и в его голосе зазвенела сталь.

— Они запрещают нам пахать эту землю, которая могла бы спасти от голодной смерти наших детей. Запрещают под страхом смерти. А сами отдают ее на разграбление вот этим яо [1], этим бандитам, которые служат им. Вот против этого мы и поднялись.

С полудня следующего дня пейзаж снова начал меняться. Первым признаком приближения к жилью стали возделанные поля — бескрайние, уходящие до самого горизонта посадки.

Сперва мы въехали в заросли гаоляна. Высокие, в полтора человеческих роста, толстые стебли с широкими, как у кукурузы, листьями, венчались густыми, красновато-бурыми метелками. Поле стояло стеной, густой и непроглядной, и дорога, прорезая его, казалась узким коридором.

— Из него делают почти все, Да-бань, — пояснил мне Лян Фу, когда я спросил, что это. — Зерно идет в пищу. Стеблями топят печи. Из них же плетут циновки, крыши для фанз и даже заборы. А еще… — он поморщился, — гонят крепкую и вонючую водку, которую очень любят эти самые яо.

За полями гаоляна пошли низкорослые посевы чумизы. Ее тяжелые, изогнутые колосья, похожие на лисьи хвосты, клонились к самой земле под тяжестью зерна.

— Ишь ты, каша заморская, — с любопытством протянул Софрон, срывая один из колосьев и растирая зернышки в мозолистой ладони. — Так вот как растет эта «чумиза», которой мы уже третий год пробавляемся… На пшенку нашу чем-то похожа!

— Похожа-то похожа, а все равно не то, — сплюнув, отозвался один из казаков, прожевав несколько зерен. — Пустая она какая-то, безвкусная.