Тай-Пен

Для него это согласие стало единственной уступкой, на какую он был способен. Я вдруг ясно понял: на этом свете воля значит больше, чем плоть. Пока плоть не сдаст окончательно.

Прошло два дня, наполненных трудами и ожиданиями. Импань превратился в натуральную крепость: ворота были не просто починены, но и укреплены контрфорсами, на стенах появились дополнительные бойницы, а дозоры теперь выдвигались на версту вокруг. Ночью горели костры, и часовые перебрасывались гортанными криками на двух разных языках. Ощетинившись сталью, мы врастали в эту чужую, неласковую землю.

На третью ночь, когда над рекой стоял густой туман, дозорный услышал тихий, почти неразличимый плеск. Поднялась тревога, но это оказались не хунхузы. Прибыло наше подкрепление: казаки и нанайцы. Первые лодки без звука ткнулись в обрывистый берег, и из них тотчас же начали сходить наши люди. За лодками шли неуклюжие плоты, на которых перевозили казачьих лошадей.

Переправа тянулась до самого утра. Хуже всего было с лошадьми: казаки, ругаясь вполголоса, затаскивали на скользкие плоты упирающихся коней. Эта ночная переправа через черные воды широченного Амура сама по себе стоила полноценного боя!

На рассвете, когда туман начал таять, я вышел за ворота встречать воинство. Картина открылась сильная. В стороне от моих бойцов и тайпинов стояла бородатая, жилистая ватага — двадцать шесть казаков-добровольцев. Приплыли за фунтом золота, но еще больше — за доброй дракой и разносящейся по станицам славой. Лица у них обветренные, суровые, в глазах — спокойная уверенность людей, родившихся с оружием. Возглавлявший их хорунжий Василий Афанасьев, козыряв, коротко доложил:

— Господин Тарановский, прибыли все, кто подрядился. Отставших и беглых нет! Напротив, лишнее пополнение имеем. Уж не знаю, ругать нас будете или как…

И Афанасьев указал в сторону «пополнения». Это оказались четверо мужиков из Куриловки: два молодых, плечистых парня и два мужика в возрасте.

— Вы чего сюда приперлись? — сурово спросил я, оглядывая их с ног до головы. — Вам же сказали дома сидеть. Деревню сторожить и прииск! А вы чего?

Услышав мой суровый рык, мужики сняли шапки и, старательно изобразив на физиономиях простодушно-виноватое выражение, отвесили земной поклон.

— Негоже, Владислав Антонович, — сказал их старший, снимая шапку. Голос у него был густой, басовитый. — Пока казачки золото гребут, нам что, в стороне сидеть? Мы тоже удаль свою показать хотим.

Ну что ты будешь делать с этими людьми? Ясное дело, не утерпели, услышав про грядущую добычу и награду. Не понимаю я таких вещей: по мне, если поступил приказ сидеть дома в обороне, то надо сидеть дома и крепить оборону. А эти гражданские вечно порют какую-то отсебятину…

— Ну вот что, — суровым тоном заявил я.