Тайные тропы

Да и как не помнить! Ведь Саткынбай оказал немало услуг гитлеровской разведке. Он сотрудничал с ней с девятьсот тридцать четвертого года, после того, как его вывез из Турции немецкий капитан Циглер. Турецкая разведка не без колебаний отпустила Саткынбая в Германию, но ехать надо было. Гитлеровский режим креп, фашисты уже вынашивали планы похода на восток, а специалисты по мусульманским делам, такие, как он, им были нужны. У гитлеровцев Саткынбаю жилось не плохо. Единственное, что его беспокоило, это — будущее. Юргенс не раз напоминал, что придется «работать» в СССР.

Конечно, путешествие в Узбекистан, который он покинул в двадцатых годах, ему не улыбалось. И он не ошибся. Путешествие было нелегким. Оно отняло у него много сил, нервов, здоровья. Были моменты, когда самообладание покидало его и терялась вера в возможность остаться на свободе. И сейчас Саткынбай с отвращением вспоминал свои первые шаги здесь, в городе, ставшем для него чужим.

...Он достиг города ранней весной сорок пятого года, когда на западе еще гремели раскаты орудий. Сознание того, что он добрался до города, и радовало и страшило одновременно. Радовало потому, что наступил конец мучительному и далекому путешествию, что документы, выданные Юргенсом, не вызвали ни у кого подозрений. Да и кому могло притти на ум, что под видом демобилизованного по возрасту и контузии из Советской Армии солдата скрывается агент Юргенса. Радовало и то, что в городе должны жить надежные люди, старые и вновь обретенные друзья, единомышленники: старик Ширмат, Дражников, Абдукарим, Файзулла.

А страшило потому, что город стал совершенно неузнаваемым.

Сойдя с поезда, Саткынбай тотчас решил найти Файзуллу. С ним можно говорить в первую очередь о жилье и о работе.

Вид залитого ярким весенним светом города в первые дни поражал Саткынбая и вызывал в его душе злую зависть. Эти широкие улицы, покрытые зеркалом асфальта; эти светлые, нарядные, многоэтажные дома с роскошными подъездами и открытыми балконами; эти просвечивающие насквозь узорчатые и изящные как кружева изгороди; эти раскидистые, манящие под свою тень тополя, клены, липы; эти машины, сотни, десятки сотен машин, — все было чужим, непонятным, ненужным в старинном восточном городе, по мнению Саткынбая, а главное — противоречило всему тому, что он слышал на той стороне.

Саткынбай не мог равнодушно смотреть и на улицы, и на дома, и особенно на людей, идущих ему навстречу, обгоняющих его. Он не узнавал в них своих бывших земляков, так они изменились. А они, спокойные, сосредоточенные, веселые, жизнерадостные шли по своим делам, ехали в трамваях, автобусах, машинах...

На скрещении двух улиц Саткынбай свернул направо, дошел до переулка и встал в нерешительности.

«Неужели заблудился?», — мелькнула неприятная мысль.