Табу

Теперь же глаза были скорее серыми, спрятанными в копне выгоревших ресниц, обрамленные белёсыми морщинками. От того Кости, что я рисовала по памяти, не осталось и следа."

"Передо мной сидел отягощенный бытовыми проблемами мужчина. И одежда на нем смотрелась как-то нелепо, словно и не его была вовсе. Ему впору серая рубашка с отвисшими пуговицами, застиранные брюки со съехавшей стрелкой и коричневые сандалии, надетые прямо на носки.

– Прости, – засмущался он, достал из кармана очки и, водрузив их на нос, выдохнул, не скрывая облегчения.

– Почему сразу не надел?

– Не знаю. Вообще, все это нелепо как-то, – вдруг засмеялся он, выудил из кармана пачку сигарет и закурил, пуская по помещению кислый аромат дешевого табака, от которого Лазаря бы передёрнуло. – Глупо.

– Есть немного.

– Ты разочарована? – он с надеждой посмотрел на меня, а потом опустил голову, разглядывая свои носки, на которых еще блестел след от наклейки.

Новые. Поэтому и нелепо все. Приоделся, чтобы пыль в глаза пустить, чтобы спрятаться за новой футболкой, джинсами на размер меньше, чем стоило бы взять и молодежной кепкой, оставившей красный след на лбу.

– Да что я спрашиваю, это все очевидно. Мне стоило уйти, как только я заметил тебя в зале прилёта. Ты ничуть не изменилась, только взгляд стал жёстким каким-то.

Костя затушил сигарету в пепельнице и подошел вплотную.

– Я так долго ждал тебя, надеялся, что сбежишь от своего папаши. Ждал. Слышишь?

– Слышу, Костя, слышу. А мне снились твои глаза. Грустные голубые глаза.

– Ты не пришла, а я ждал.

– Я не смогла, с сестрой случилась беда.

– Какая?

– Я, Костя. Я с ней случилась. И любовь моя детская. Ведь не помчись я тогда сломя голову к тебе, все могло быть иначе.

– Сослагательное наклонение, – прошептал он, поднял руку и, зацепив прядь моих волос, поднес к лицу. – Как же я мечтал оказаться рядом.

– Ты только мечтал, Костя. И я только мечтала. Боже, какая дура! Какие мы с тобой дураки. Зачем ты притащился в аэропорт?

– Мужчина позвонил и сказал, что ты прилетаешь. Как я мог не приехать?

– А вот так, Костя, ведь у тебя жена! И ребёнок, наверное, есть. Для чего ты сидишь тут со мной?

– Ты такая красивая, – его губы стали стремительно приближаться, но я отвернулась, потому что, как оказалось, больше и в мыслях не могла позволить себе думать о чужих губах. Существовали только одни, которым было позволено все. И руки, сжимавшие мои волосы, только отвращение вызывали. Хотелось оттолкнуть, выгнать и остаться наедине со своими мыслями.

– Костя, мы чужие. Нет больше тех подростков. Нет.

– Ты права, – Костя словно почувствовал мои мысли и отошел, вернувшись за стол. – Ты чего не ешь? Очень вкусно.