Табу

Иди, Серёга, и не возвращайся. А если надумаешь, убью. По стенке размажу, позабыв про наш трогательный сегодняшний разговор.

Поднялся, протянул руку человеку, который прикрыл меня слепо, просто доверяя. Пожал и крепко обнял, ощутив бешенный ритм сердца.

И я ушел. В ночь. Поймал тачку и рванул в аэропорт, в попытке исправить то, что натворил. Мы не всегда знаем, что человеку нужно. Можем ошибаться. Жалко… Если человек не готов принимать жалость, значит, он еще не дошел по «ручки». Значит, еще не все потеряно, не все сожжено. А сейчас я готов был принять даже жалость… Верну её, чего бы этого не стоило. А если не захочет, то поселюсь в соседней квартире, благо, позаботился об этом заранее.

Эпилог.

Все было чужим и странным. Одинаковым, безжизненным и до скукоты серым. Воздух ощущался как-то необычно. Первое время все время оборачивалась, вздрагивала от громких звуков, сторонилась толпы, стараясь казаться невидимой. Потом отпустило, вот только спать по ночам так и не могла. Искала опоры, ждала, что вот-вот на талию опустится тяжелая рука и прижмет к себе крепко-крепко, чтобы не убежала."

"Никита Сергеевич и правда проводил меня до ростовского аэропорта, откуда я вылетела в Кишинёв с пересадкой в Москве. Сначала вздыхал громко, пока вел джип по пустой ночной трассе, затем стал кидать жалостливые взгляды в поезде, на котором было решено добраться до Ростова. А после и вовсе обнял. Крепко так, по-отцовски. Похлопал по спине и взъерошил волосы напоследок. И пах он… Так сладко. Рекой и горячим песком. Нет, не отговаривал, потому что не шел против Серёжи. Что говорить обо мне, если даже этот здоровый мужик не решался оспорить его решению. Не перечил, но всем видом давал понять, что не согласен. Привык к тому, что остров уже не пуст, что по утрам не с Катей отправляется на постоялые места, чтобы срезать сети, а с Серёжей. Знал, что после многочасового обхода ждут их теперь на причале, кутаясь от утренней речной промозглости в теплые пледы две любящие женщины. По-другому жизнь закрутилась, иначе. Вечерние посиделки у костра, банька, после которой девчонки убегали к речке, ища пощады в прохладной воде. Да и жена перестала вздыхать по утрам, от сознания того, что день пройдет, как тысячи других. Сергеич зажмурился, еще раз обнял и быстро затерялся в толпе, развеивая средь шумной толпы своё разбитое предвкушение новой жизни.

Первый сюрприз меня ждал в аэропорту. Подходя к стойке регистрации что-то дернуло меня залезть в конверт, что вручил мне Сергеич. Скупым разборчивым шрифтом, прямо по шершавой гербовой странице значилось: Волгина Оксана Сергеевна.

– Скотина, – прохрипела, бросив на стойку новый паспорт, изрядно испугав симпатичную девушку, звонко цокающую ноготками по клавиатуре.

Сергеевна.