Та, что правит балом

Спасибо им большое, уважили…

После этого разговора Ден часто возвращался к воспоминаниям. Думаю, он и не подозревал, что в памяти его так хорошо запечатлелись те годы, о которых он редко думал, которые были прожиты им и брошены. В конце концов, его стали забавлять собственные воспоминания (разве ему нечего вспомнить?). И теперь он рассказывал не только мне, но и себе.

Я лежала рядом на песке, и моя кожа становилась цвета коньяка с золотом, была горячей и пугающе гладкой. Ден гладил мое плечо, по сравнению с его ладонью умилительно хрупкое, и вдруг менял тему.

— Ты похожа на девчонку, — усмехался он. — Когда стоишь спиной, разумеется. Твой выдающийся бюст мешает восприятию. Хрупкая девочка с шикарной грудью и недетским взглядом. Он здорово раздражает. Твой Рахманов тебя, наверное, колотит. Ник-то уж точно.

— Ага. Говорит, я сама напрашиваюсь.

— И он прав. Знаешь, чего ему надо на самом деле? Чтобы твои глаза стали покорными, чтобы смотрели бессмысленно и истомленно. Вот чего ему хочется.

Рука его скользит по моему плечу. И дальше по груди. Ему нравится играть с самим собой в игру, исход которой ему заранее известен. Ему нравится дразнить себя. Он улыбается, и его губы оказываются слишком близко от моего лица. Но он не настаивает, он снимает очки и смотрит мне в глаза, и когда я говорю, наши губы почти соприкасаются.

— Болтают, что двери твоего дома сродни тем, что в банковских сейфах.

— На свете полно людей, желающих увидеть меня в гробу, — усмехается он.

— Не боишься, что кому-то повезет, и ты так и не успеешь покаяться?

— Не боюсь. Я перестал бояться лет двадцать назад. Знаешь, что удивляет? Работы у меня сейчас больше, чем на войне. Граждан хлебом не корми, дай замочить себе подобного. Просто удивительно.

— Это верно, — кивнула я.

— У меня есть золотое правило: я не интересуюсь, чем занимается клиент и тот, от кого он хочет избавиться. Соблюдая его, можно успеть отстроить не один монастырь.

— Гениально, — усмехнулась я, зная, что ему опять захочется меня ударить.

Вечером мы долго сидели в баре, продолжая разговаривать. Говорил в основном Ден, и в его взгляде, обращенном ко мне, все явственнее читалось нетерпение, все труднее ему было сдерживать себя. А я не могла понять, что заставляет его так себя вести. Глядя на меня хмуро и зло и, должно быть, в сотый раз представляя, как он швыряет меня себе под ноги, чтобы надругаться, избить, он продолжает сидеть в кресле, сжимая подлокотники так, что белеют пальцы, доводя себя почти до обморока. Он с презрением относился к женщинам вообще и меня, конечно, презирал, тем более странным мне казалось его поведение.