Сын своего отца

Я не буду оригинальным и не стану говорить, что моё темное «я» потянулось к свету. Эти признания неуместны. Я в своем праве защищать то, что мне дорого и тех, кого я люблю. И если для защиты своей семьи мне потребуется убить, расчленить и прикопать останки во дворе, я это сделаю без зазрения совести.

– Ты…

– Кто я? Чудовище, милая? – не сказал – выплюнул Коваль, скалясь, отчего его верхняя губа дернулась, придавая мужчине более агрессивный вид. – Если ради твоей безопасности мне придется убить дюжину ушлепков, я это сделаю. Потому что жизнь, она, млять, такая! Умеет, сука, бить по самому больному! Я тебе сейчас неприятен, да? Отталкиваешь? Как ты там сказала? Не трогать тебя? А если я трону, что тогда, сука? Ещё как трону, то что?

На Славе было простое льняное платье. Достаточно свободное. Когда Иван сажал её на стол, оно уже задралось, обнажая колени.

Дальше последовало какое-то необоснованное безумие. Продолжая нависать над ней, яростно дыша, морально подавляя Славу, пугая её и медленно сужая реальность до сверкающих решимостью антрацитовых глаз, на дне которых зарождалось нечто ужасное. То, к чему Слава никогда не будет готова.

Она открыла рот, не зная, что скажет, но не успела. Иван сжал шею девушки сзади, зафиксировав её иначе. Второй рукой рваными жестокими движениями задрал подол платья.

На Славу нашло оцепенение. Один ужас перерастал в другой.

Она снова открыла рот, жадно хапнув воздух. Но он не проникал в легкие, застрял в горле.

Мир закружился перед глазами.

– Что? Не нравятся мои прикосновения, а, Веснушка? А утром ты кайфовала! А сейчас, значит, нос воротишь от моих рук? Что, запачкались они кровью? Так, милая, я больше скажу, они по локоть в крови! И ими я трогаю тебя! И буду!

Он с силой сжал бедро, оставляя на нем синеватые отметины.

Слава что-то пискнула, жалобно, надрывно.

Нет… Её мир не может рухнуть… Только не сейчас.

И не здесь!

Глаза Ивана прищурились. Мужчина глухо застонал и рванул девушку на себя, отчего та едва не слетела со стола. Она непременно упала бы, если бы Иван своим телом не удержал её. Он впечатал её в себя почти до боли и набросился с поцелуем, обжигая и травмируя губы. Слава не успела отреагировать, как он всунул язык между раскрытых губ.

Так мужчина её еще не целовал. Больно. Надсадно. Кусая и царапая.

Клеймя…

Оставляя на ней свои следы.

Славу прорвало, и долго сдерживаемые слезы побежали по щекам. Девушка не вырывалась, не билась.

Её держали крепко. И просить… Она знала: бессмысленно.

Но это же Иван… Её Ваня…

Он оторвался от неё так же неожиданно. Отодвинулся на несколько миллиметров и глухо, едва слышно, почти не размыкая губ, выдохнул:

– Ты плачешь…

Почему-то в его голосе слышалось удивление. Или даже недоверие.

Секунда сменялась другой.