Свой — чужой

Кому выговорить сложно — можно по отечески, дядя Миша, — представился наш герой, с той неуловимой интонацией, которая специально подчеркивала нарочитую скромность авторитета.

— Помыться не желаешь с дороги? — уважительно осведомился не малый уже годами и телом парень, державший себя за старшего.

— Благодарю покорно, но вертухаи мне баньку уже организовали. Чай не в первый раз через эти места кочую.

— Заноза, завари гостю! — приказал другой горе-спортсмен.

Паренек был еще не в конец испорченный, но сильно заигрался в братву на воле. Воля решила отдохнуть от него на четыре с половиной года, обозвав вымогателем. Это соответствовало действительности. Действительность занималась поборами на центральном рынке в городе Челябинске. Поборы оказались непомерными и мешали рентабельности. Рентабельность решила платить «красным», но вдвое меньше и только им. Опричники за свой кусок хлеба с маслом упаковали конкурентов на законных основаниях.

Зрители выяснили в незатейливом разговоре, откуда и куда бредет старый каторжанин. Коснулись мнения воров о политике рэкета. Обсудили смурные порядки в некоторых богоугодных колониях. В целом поговорили о «погоде».

Поняв, что перед ними «еврей»[162], знающий «Тору на зубок»[163], смиренно попросили разрешить витавший вторые сутки по камере спор. Выслушав суть вопроса, Чернокнижник уклончиво отстранился, мотивируя это тем, что юрисдикция его права не может распространяться на мужиков, которые сидят не за идею, не за образ жизни, а за кусок колбасы к столу.

Довод не приняли, так как спорящие причисляли себя к лику стремящихся к блатной жизни, что приравнивалось к кандидатам в члены партии, а следовательно, они должны были подчиняться уставу.

Что-то смущало Моисея Наумовича. Ну нужен ему был этот детский сад, с которым он расстанется через пару дней навсегда?

— Тебя же Александром зовут? — обратился к единственному взрослому дядя Миша.

— Отца Сергеем назвали, — согласился солидный парень в хорошем спортивном костюме."

"— Кличут? — уточнил Чернокнижник.

— Юнкерсом… но это неважно. Это наши дела, — корректно отмахнулся Юнгеров, но прозвище назвал. А как же: на воле закон ментовский, в тюрьме воровской.

Молодежь напирала. Когда еще «раввин» в деревню заглянет? Ему подсовывали хорошие сигареты, нашлись и не раздавленные этапом карамельки. И уже подарили от всех тюбик зубной пасты, ненадеванный. Короче, шантрапа уговорила.

— Ну ладно, что за непонятки? Раскладывайте!

— Дядя Миша, рассуди: вот Трутень, он из «фортуновской» бригады. Пытается из себя что-то нарисовать, а сам в деле явку с повинной имеет, — сжато пересказывал суть конфликта старший.

— Ты целиком рассказывай! — огрызнулся, судя по всему, Трутень.