Свои, родные, наши!

 – И сделай мне отдельный снимок этого Кона. Увеличь лицо максимально. Сможешь быстро?

– Ты быстро обработаешь мои записи – а я быстро сделаю снимок, идет? Баш на баш! – ухмыльнулся фотокор.

* * *После похорон Шульгина Таисия Александровна так изменилась, что у Говорова сердце болело от жалости, когда он ее видел. Была красивая женщина, хоть и в годах, так сказать, – и вдруг в одночасье стала старухой. Из дому почти не выходила – только на кладбище. Похудела, поблекла… Носила только черное. И перестала делать ту прическу, которая так нравилась Шульгину: когда прямые волосы мягкими прядями спускались вдоль лица, слегка загибаясь на концах. Теперь на голове у нее был тот же ворох безудержных кудрей, с какими помнил ее Михаил Иванович, – вся разница, что кудри эти были не светло-русыми, как раньше, а сплошь седыми.

Но Говорову было все равно. Он никогда не мог привыкнуть называть ее Таисией Александровной – она всегда была для него только Тася."

"Так же он назвал ее и сейчас.

– Вот что, Тася, – сказал Говоров решительно, когда проводил ее домой после годины со дня смерти Шульгина, которую провели в небольшой столовой. – Переезжай-ка ты ко мне. Нас столько связывает, столько пережили… Дочка, внучки… А то ты здесь совершенно одна. И я один. И, поверь мне, это не будет предательством перед памятью Дементия!

Тася слушала молча, не перебивая, но, лишь он закончил, покачала головой и тихо сказала:

– Нет, Миша, не могу. Совсем не могу!

Говоров только вздохнул. Другого ответа он и не ждал. Нет, ждал… Но знал заранее, что именно она ответит.

Такая у него судьба – слышать от Таси вечное «нет». Был Дементий, теперь нет его – а ничего не изменилось!

Вот горе-то…

– А ты знаешь, – тихо сказала Тася, – весь этот год мне кажется, что сейчас он из комнаты выйдет и меня позовет… а меня и дома нет.

– Понимаю, Тася, но… – начал было Михаил Иванович, да и осекся: Тася подняла на него совершенно пустые, мертвые глаза, и голос ее был безжизненный:

– Я его любила. И мне очень жаль, что я не сказала ему тех слов, которых он заслуживал и которых ждал от меня годами.

Ревность так и ударила Говорова! Ревность к Шульгину, которая не умерла вместе с ним, хотя Михаил Иванович был в этом уверен. Оказывается, ревновать к мертвому можно так же сильно, как и к живому. Но как же обидно, как больно, как пусто на душе!..

– А меня… не жаль? – спросил он с горечью.

Таисия Александровна на миг зажмурилась, а потом мягко сказала:

– Мишенька, но ты сам во всем виноват. Прости…

Говоров резко встал и торопливо произнес:

– Ну что ж, поеду я. Столько проблем…

Но Таисия Александровна схватила его за руку и усадила рядом с собой на диван.

– Миша, погоди еще минутку, – глядя Михаилу в глаза, сказала она.